Александр Сегень – Альпийские снега (страница 99)

— До сих пор помню, в каком холодном оцепенении я выходил тогда из кабинета Верховного, — вспомнил сейчас Драчёв.

— Но надо отдать должное, вы переоделись и вскоре вернулись в нормальном мундире, как ни в чем не бывало. Всю жизнь завидую вашей выдержке.

— Меня с детства учили: если опростоволосишься, говори: «Во-первых, это не я, а во-вторых, я сделал это совершенно случайно».

— Товарищ Карпоносов, — окликнул Хрулёв замначальника Генштаба по оргвопросам, — выпьем за генерал-лейтенанта Драчёва. И заодно за нас с вами. Вряд ли до нас сегодня доберутся с тостами.

Но Андрей Васильевич ошибался, до него добрались. После классических оперных арий и балетных партий на сцене заскакали артисты ансамбля красноармейской песни и пляски Александрова и ансамбля народного танца под руководством Моисеева. И если поначалу концертные номера проходили в промежутках между здравицами, то теперь создавалось впечатление, будто тосты произносились в антрактах между выступлениями артистов.

— Тэ-э-товарищи! — возгласил Молотов, и ему уже приходилось перекрикивать шум и гам победителей, вобравших в себя изрядное количество горюче-смазочных материалов. — Я понимаю ваше ликование, но попрошу набраться терпэ-пения. Давайте поднимем тост за наш доблестный Государственный комитет обороны.

— Неужели сейчас за Берию? — усмехнулся Хрулёв.

Но нет:

— Товарищ Сталин мне пэ-пэ-подсказывает, — продолжал нарком иностранных дел, — что надо выпить...

Сталин не дал ему договорить:

— За руководителей дела снабжения Красной армии во время Великой Отечественной войны. Тем боевым оружием, которым разгромлены на полях сражений враг и его союзники. Я предлагаю здравицу в честь начальника всего нашего тыла — за генерала армии Хрулёва!

— Ох ты! — не ожидал такого поворота Андрей Васильевич и приказал Драчёву: — Следуйте за мной! За снабжение.

— Но я...

И он впервые не послушался начальника тыла. Твердо решил: либо за него произнесут следующий тост отдельно, либо и не надо подходить к столу президиума. Смотрел, как Хрулёв туда подходит, думая: «А, будь что будет, без приглашения не пойду». Но Сталин позвал его:

— Товарищ Драчёв! Разве вы не руководитель снабжения? Подойдите, пожалуйста, выпейте с нами.

И Павел Иванович, чувствуя себя незваным гостем, все же последовал за Андреем Васильевичем. Он готов был от стыда провалиться в пол Георгиевского зала и оставить после себя воронку, как та неразорвавшаяся бомба в сорок первом. А Сталин за столом президиума встречал их обоих:

— За Хрулёва и Драчёва! За наших великих тыловиков! За Великого комбинатора и его друга, главного интенданта Рабоче-крестьянской Красной армии Повелеваныча! Что это у вас в бокале?

— Брусничный квас, товарищ Сталин.

— Так не годится. — Верховный отнял у Драчёва бокал и выплеснул его себе под ноги. — Вина главному интенданту! Полный бокал! — Взял со стола бутылку «Оджалеши» и сам стал наливать. — Вот, другое дело. — Протянул Павлу Ивановичу, и тот с достоинством его взял, глядя на бокал так, будто это был огромный кавказский рог, полный черно-красного вина.

— Благодарю, товарищ генералиссимус.

— Все еще не бросили свою затею с генералиссимусом? — не рассердился, а засмеялся Сталин. — Это Суворов был генералиссимус, а Сталин... Представьте себе, товарищи, мы с генералом Драчёвым полностью совпадаем по всем меркам! Словно братья-близнецы, только у нас головы разные. За ваше здоровье, брат-близнец! Скажите тост. Вы у нас на все руки мастер. И за словом в карман не полезете.

— Что ж, товарищ Сталин, тост так тост. — Павел Иванович набрал полную грудь воздуха. — Вот тут некоторым выдающимся полководцам, — он глянул на Жукова, и тот усмехнулся, — нравится одна байка про Суворова. Будто бы однажды во время перехода через Альпы на привале он взял снежок и дал его первому солдату в строю, чтобы тот передал дальше по шеренге. Когда альпийский снежок дошел до последнего солдата, от него осталась только вода. И Суворов якобы — что, впрочем, нигде не подтверждается — сказал: «Таким же образом все проходит через руки интендантов». Так вот, товарищ Верховный главнокомандующий, я могу со всей ответственностью и с гордостью заявить, что через руки Главного интендантского управления Рабоче-крестьянской Красной армии прошли все альпийские снега. В целости и сохранности! — И Повелеваныч осушил бокал до дна.

Хмель ударил в голову, его качнуло, и он выдохнул, сменяя доброй улыбкой всю тяжелую полноту сказанного:

— Слово русского генерала!

— Прекрасно сказано! — восхитился Сталин. — Молодец, генерал-лейтенант Драчёв!

И даже Жуков одобрительно показал Драчёву большой палец.

Они тотчас вместе с Хрулёвым вернулись за свой стол, и дальше все как-то ускорилось. Словно стоял на море штиль, и вдруг напал ветер, надул паруса, и вот уже корабль бежит по волнам. Память выдала пушкинское: «Плывет. Куда ж нам плыть?»

Молотов продолжал бубнить, предложил здравицу в честь заместителя председателя ГКО, наш Лаврентий Палыч так прекрасно контролировал решения по производству самолетов, моторов к ним, минометов, так здорово формировал авиаполки, так лихо перебрасывал их на фронт, так незабываемо контролировал работу наркоматов угольной промышленности и путей сообщения, нефтяной промышленности, черной и цветной металлургии, химической, резиновой, бумажно-целлюлозной, по мановению его волшебной палочки работали все электростанции и зарождалась ракетная техника, а сейчас именно он осуществляет самый важный и самый секретный проект...

— Что вы так на меня смотрите? — спросил Драчёв у Карпоносова, который продолжал с аппетитом поедать все, что стояло перед ним на столе: жареную баранину с красной от паприки картошкой, брызжущие соком микояновские сосиски, разделанные куски цыпленка табака. Как только в него все умещалось, непонятно. — Лично у меня к Берии нет никаких нареканий, наше ГИУ всегда с ним работало душа в душу. А ваше ГОУ?

— И наше ГОУ тоже, — едва не поперхнулся куриным хрящиком Арон Гершович. — А смотрю я потому, что вам капля вина на воротничок капнула.

— Ну и что же! — дерзко ответил Драчёв, и в голове у него мелькнуло: «Э, нет, не зря он носит свою фамилию, были в роду забияки и драчуны, вот и теперь ему так и хочется с кем-нибудь подраться. Может, пойти и дать в морду Молотову? Причины? Да их полно. Взять хотя бы то, что он в сороковом году с Гитлером встречался, Адольф его обласкивал, потчевал немецкими и австрийскими блюдами, и нарком индел не придушил гада».

А Молотов тем временем уже перечислял заслуги Кагановича, который столь непревзойденно эвакуировал все предприятия с запада на восток, что немцам ничего не доставалось, а заводы и фабрики на новом месте моментально начинали давать продукцию.

— У нас в ГИУ уборщица была, Дорофея Леонидовна, — признался Павел Иванович Андрею Васильевичу, — так она говорила «эвыковыривал».

— Как-как? — засмеялся Великий комбинатор. — Эх, жаль, что Ильф умер, а Петров погиб смертью храбрых!

Теперь пили за председателя Госплана Вознесенского, который сейчас невероятно ловко вывозит из Германии трофейное заводское оборудование. Павлу Ивановичу вновь показалось, что Карпоносов как-то не так на него смотрит, и он объявил ему с вызовом:

— А я считаю, что надо все из этой проклятой Германии вывезти! Они с нашей территории все до веревочки тащили. Помните, как у Гоголя в «Ревизоре» Осип: «Все пойдет впрок! Веревочка? Подавай и веревочку!» Как же вы не помните, Арон Гершович?

— Да я помню, помню, — пробормотал начальник Главного организационного управления и на всякий случай немного отодвинулся от главного интенданта.

Снова на сцене замелькали краснознаменные песни и пляски, и захотелось тоже плясать и петь, потому что такая радость — Победа!

— Мне бы как-нибудь отвалить незаметно, — жалобно сказал Повелеваныч Великому комбинатору. — А то петь хочется.

— Держитесь, голубчик, — ласково приказал начальник тыла. — Уже недолго осталось. Каких-нибудь полтора-два часа — и вместе отвалим.

— За нас ведь уже выпили.

— Тем более неудобно. Скажут, за них выпили, они и свалили.

И пришлось снова слушать зануду Молотова, а он все-таки тогда смалодушничал, не придушил гада Гитлера. Малодушно не придушил! Смешно. Произносили здравицу в честь Микояна.

— О! — воскликнул Драчёв. — Анастас Иваныч! Это такой человек! Он так понимает нашего брата интенданта! А вам что, не нравится слово «интендант»? — воззрился он на Карпоносова, который никак не заслуживал порицаний со стороны Повелеваныча, разве только за то, что ел и ел безостановочно, ну так для того и наготовили. — Кушайте, кушайте, Арон Гершович, приятного аппетита, мы старались, лично для вас в том числе. А вы знаете, что Суворов начинал в качестве интенданта? Не знаете. Напрасно. Эх, скинуть бы китель к чертовой матери! Жарко. А за вас, генерал-лейтенант Карпоносов, тоже надо всем выпить. Я знаю, как вы планировали укомплектование фронтов, готовность резервов, как досконально вели учет потерь. Но вы невезучий. Есть такие люди. Каждый их промах замечают, а достижения не видят. За вас! Мне бы еще бокал вина, да врачи запрещают: гипертония, сволочь. А почему не произносят тост за погибших?

Бедный непьющий Повелеваныч захмелел с одного бокала полусладкого «Оджалеши» и мечтал, чтобы щелкнуть эдак волшебными пальцами и оказаться в объятиях жены и дочек, дома, подальше от людских глаз.