Александр Сегень – Альпийские снега (страница 51)
Нет, пересказать жене продолжение проделок барыни Павел Иванович, вернувшись домой, не мог. Зато поделился мнением легендарного командарма о «Тихом Доне».
— Ну что, умственный деятель, ты так сможешь? — подмигнув Драчёву, подбоченился Будённый, закончив играть и петь, подкручивая пышные черные усищи.
— Это виртуозно! — с искренним восхищением по поводу игры на гармони выдохнул начальник снабжения Сибирского военного округа.
— То-то же, садись, выпьем за твои склады с буденовками! — И Семен Михайлович усадил Павла Ивановича рядом с собой за стол.
— Рад бы, да не пью, — вздохнул Драчёв.
— Как это? — удивился усач.
— Разом теряю голову и такое вытворяю, что хоть святых выноси.
— Разом голову теряла и такое вытворяла! — тотчас запел Будённый. — Барыня, барыня, сударыня барыня. А ну-ка, покажи, какое такое ты вытворяешь?
— А как мне потом подчиненными командовать?
— М-да... Не получится номер. Как-нибудь, если встретимся без твоих подчиненных, покажешь?
— Если встретимся без подчиненных, так и быть.
— Тебе жирку поднабрать, а то худющий весь. С жирком меньше пьянеть будешь.
— Да нет, врачи говорят, это бибиторная инсания, такая особенность организма. Болезнь, но безопасная. Не пей, и будешь спасен.
— Жалко тебя, — искренне посочувствовал Семен Михайлович.
— Спасибо, но не за что жалеть, — не согласился Павел Иванович. — И денег на водку не надо тратить. Вы лучше скажите, товарищ командарм, каково ваше мнение о книге Шолохова «Тихий Дон»?
— Отличная книга! — не моргнув глазом ответил Будённый. — Сталин первым прочитал и мне посоветовал, как донскому казаку.
— А не кажется ли вам, что Шолохов показывает ваших донских казаков излишне жестокими?
— А какие же они? Э, брат, ты еще, видать, не знаешь этих засранцев! Для них человека шашкой надвое развалить — что тебе комара прихлопнуть. А врать горазды, что ты! — Он зашептал ему на ухо: — Я ведь тебе тоже наврал про два банта. В твоем возрасте у меня еще ни одного не было.
— Да я знаю, — засмеялся Драчёв. — Когда Германская началась, вам, как мне сейчас, тридцать один было. А вы Георгиевские банты только на Германской получали.
— Ишь ты, подсчитал, гляньте на него!
— Работа такая.
— Молодец, Павлик, далеко пойдешь. Человек не должен быть дураком.
— Особенно интендант, иначе все кому не лень обманывать станут.
— Ну, быть тебе в орденах!
— Спасибо, товарищ командарм, за пожелание.
— А хочешь, еще кое-что скажу тебе по секрету? — Семен Михайлович наклонился к уху Павла Ивановича и совершил неожиданное признание: — А ведь Гришку Мелехова ваш Шолохов с меня изобразил. Но об этом никому. Даже жене. Только Сталину, если спросит. Клянешься?
— Клянусь.
Уехал, оставив о себе дивное воспоминание, Будённый, вскоре за ним следом исчезли мороз и туман, а Новосибирск, стряхнув с себя суровую зиму, продолжал развиваться, украсился табличками с наименованием улиц и нумерацией домов, по Красному проспекту стали сносить ветхие деревянные лачуги, вместо них будет разбит Первомайский сквер, а к самому Первомаю случился двойной праздник — помимо дня солидарности трудящихся всей земли, наконец-то заработал водопровод! Сто сорок домов подключили к системе водоснабжения, включая и дом, в котором жили Драчёвы.
Неописуемая радость! Открываешь кран, и тебя от души приветствует чистая струя, и не нужно тащиться к колодцу или ждать, когда прозвучит призывный клич:
— Вода! Воды-ы-ы! Водич-ч-чка! Чистейшая ключ-ч-чевая!
А когда он раздавался, то отныне смеялись:
— Ксан Ксаныч! Ты уходишь в прошлое!
Но иногда жалели старика, покупали у него ведерко той, доводопроводной воды, отличавшейся каким-то особенным, чудесным вкусом. Да и из крана водичка не круглые сутки бежала, в первый год полчаса утром и полчаса вечером, тоже следи, когда в кране начнет фыркать и плеваться, и успевай вовремя набрать. К тому же иной раз шла ржавая, пока систему как следует не наладили. Но все равно до чего ж хорошо! Помимо водоснабжения полутора сотен домов на других улицах появились водопроводные колонки, где, к неудовольствию Ксан Ксаныча, можно было набирать воду по талонам.
Люди жили, ощущая, что прогресс не стоит на месте, каждый день приносит что-то новое, по крупицам превращающее жизнь советского человека в нечто все более и более цивилизованное. В новосибирской типографии Сибрайсоюза вышла книга «Завоевание межпланетных пространств», рассказывающая о том, как в ближайшем будущем люди станут способны летать в космос. Книгу расхватали, понять огромное количество формул и вычислений читатель не мог, но, когда в кинотеатре Дома Красной армии ее автор Юрий Кондратюк читал лекцию, в зрительном зале все сидели друг у друга на головах и жадно слушали этого человека с горящим, полубезумным взглядом смоляных глаз.
Этот кинотеатр тоже открылся в 1929 году. Зал — гордость новосибирцев! — аж на шестьсот шестьдесят мест, билеты от пятнадцати до сорока копеек. В полуподвале — буфет. Хочешь — удовлетворяйся холодными и горячими закусками, хочешь — закажи себе полноценный ужин. Лет пять назад о подобном даже и не мечтали.
Павел и Мария конечно же вместе со всеми ходили послушать пламенного пропагандиста космонавтики и тоже не понимали всех его выкладок и формул, но осознавали главное: впереди у Советской страны еще и такое — космическое будущее.
В Бугринской роще на средства, собранные молодежными организациями, открылась станция юных натуралистов. В июле прошел первый городской слет пионеров. В августе стали отмечать Всесоюзный день индустриализации и основали Сибирский химический политехникум, начало работать Новосибирское бюро погоды. Осенью при Институте народного хозяйства открылась Новосибирская краевая научная библиотека. Организована артель «Симфония», производящая балалайки, гитары, мандолины, баяны, гармони, аккордеоны. Появилась своя городская студия «Кино-Сибирь» — будем собственное кино снимать! И вскоре вышел первый номер киножурнала «Сибирь на экране». Оперетта отделилась от Сибгосоперы и нашла свое пристанище в новом театре. Открылся Институт народного хозяйства со своим общежитием и двумя клубами — «Юный ленинец» и «Деловой клуб». На месте бывшей часовни поставили сначала памятник рабочему, а затем — скульптуру Сталина. Открылась первая Центральная поликлиника. Расширялся автопарк города, появлялись новые автобусные маршруты, все чаще по улицам сновали такси.
Блаженное время! Вставая утром, гадали, какое новшество придет в их жизнь сегодня. Бежали к настенному численнику смотреть, какой нынче памятный день. Боролись с пережитками прошлого, особенно с пьянством. Страшно сказать: ежедневно Новосибирск выпивал пять тысяч литров молока, а водки и пива — в пятнадцать раз больше! И все равно — наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, мы беззаветные герои все, и вся-то наша жизнь есть борьба!
— Ну, поехали отсюда, — сказал Павел Иванович жене и дочкам, сгребая с полки фотографию 1929 года, с которой прожил две недели в Архангельском, все-таки приложился к карточке губами, будто к иконе, и спрятал в тонкий отсек чемодана.
У подъезда главного корпуса попрощался с друзьями:
— Ну, архангелы, я сегодня, вы завтра. Надеюсь, не навсегда прощаемся.
— Телефоны, адреса имеются, — сказал Туполев. — Наша земная шарашка, она хоть и большая, а маленькая.
— Созвонимся, спишемся, — добавил Фалалеев.
Когда сел в машину, Гаврилыч сразу похвалил:
— Ну, вы как огурчик. Мне бы так отдохнуть.
— Я на излечении был, а не отдыхал, — стыдливо буркнул Драчёв.
— Мне бы тоже подлечиться, — вздохнул Гаврилыч, — да здоров как черт! Все в норме.
Когда подъезжали к Москве, он сообщил:
— Хрулёв велел сразу вас к нему привезти.
— Вот как?
— Какие-то сюрпризы для вас у него.
— Что за сюрпризы?
— Не велено знать.
С этих слов Гаврилыча стало на душе нехорошо. Он принялся напряженно припоминать, о чем мог проболтаться во время душевных расслабленных бесед в Архангельском, какие слова Кунц мог записать в свое досье на него. Помнится, однажды он подловил его, что вермахт в данный момент лучше снабжен, чем Красная армия, благодаря ограблению оккупированных земель. Оно, конечно, соответствует действительности, но зачем было такое выкладывать? Так, что еще? Про то, как резину для лыж добывали. Ну, это совсем пустяки. Про водку уж слишком много наговорил, и что не согласен со Сталиным по поводу необходимости ее выдачи. Это острый момент. Еще что-то он не то говорил, всего не упомнишь. Портреты в газетах, пропитанные несгораемой жидкостью... Проклятый язык!
Уж скорее бы на Гоголевский бульвар да узнать свою участь. А пока только Серебряный бор миновали. Ехали еще минут сорок, а показалось — сутки! Ну, наконец-то величественное здание Наркомата обороны, четыре года назад вознесшееся над Москвой своей красивой башней в стиле ар-деко.
— А вот и наш Повелеваныч, — сказал генерал-лейтенант Хрулёв непонятно каким голосом, приветливым или ироничным.
— Здравствуйте, Андрей Васильевич, — откликнулся генерал-майор Драчёв, пожимая руку сталинского заместителя по Наркомату обороны. Входя в его кабинет, он взял себя в руки и держался с присущим ему достоинством.