Александр Сегень – Альпийские снега (страница 50)
— Очень сильные стихи, — отозвался Андрей Николаевич. — Его еще по радио передавали в авторском исполнении.
— А я не читал, — признался Федор Яковлевич. — И по радио не слышал.
— Хотите, прочту? — И Драчёв медленно, четко и красиво продекламировал симоновский шедевр.
— Написано просто, как все гениальное, — сказал Туполев и вдруг вздрогнул. — За кем это?
Все глянули и увидели, как к ним медленно приближается черный ГАЗ-М1, в лобовом стекле которого отчетливо видны краповые околыши и васильковые тульи.
— Черный ворон, что ж ты вьешься... — пробормотал Фалалеев.
— Жди меня, и я вернусь, — горько усмехнулся Туполев. — Ну, братцы, хорошо нам тут было!.. — Он посмотрел на Кунца. — Как вы говорите? Ваша деятельность слишком засекречена? Теперь все понятно.
— Что вам понятно? — спросил тот.
Воронок остановился прямо перед четырьмя отдыхающими, из него вышли двое сотрудников НКВД, вскинули руки к козырьку, передний, с двумя ромбами в петлицах шинели, показал удостоверение:
— Старший майор государственной безопасности Малинин.
— За мной? — малодушно спросил Туполев.
— Гражданин Кунц, вы арестованы, прошу проследовать в машину, — обратился Малинин к засекреченному.
— Я? — еще более малодушно квакнул бедняга. — Здесь какое-то недора...
Тут другой, с двумя шпалами в петлице, решительно шагнул к нему, схватил за предплечье и рванул на себя, отработанными движениями запихнул на заднее сиденье.
— Товарищи! — только и успел выкрикнуть несчастный.
— Граждане отдыхающие, приношу свои извинения, — отдал честь Малинин. — Желаю хорошего выздоровления.
Краповые околыши и васильковые тульи вновь спрятались в автомобиле, который стал медленно пятиться назад, на перекрестке развернулся и укатил прочь, как нечто из потустороннего мира.
— Я был уверен, что этот воронок за мной, — опустошенно произнес Туполев.
— Да и я много чего наговорил, — вздохнул Драчёв.
— И я, — усмехнулся Фалалеев.
— А забрали-то этого, — сказал Павел Иванович. — Нехорошо, однако, что мы его подозревали!
— Не факт! — встрепенулся Андрей Николаевич. — Они вполне могли своего забрать, чтобы у нас не оставалось против него подозрений. А на Лубяночке он уж так про нас все живописует, посильнее Достоевского.
— Думаете? — с сомнением спросил Федор Яковлевич.
— Полагаю, — ответил авиаконструктор. — Эх, братцы-архангелы, у меня до сих пор поджилки трясутся. Как увидел Марусю, так и затряслись.
— Марусю? — удивился интендант.
— Марусю, Марусю, — усмехнулся Туполев. — Это мы ихние вегикулы черными воронками называем, а сами господа костоправы их ласково именуют Машами.
— У меня жена Мария! — возмутился Драчёв. — И я ласково ее зову Марусей. Безобразие! Однако я до сих пор не могу поверить, что арестовали Станислава Юрьевича, а не кого-то из нас.
— Или всех троих гроздью, — хмыкнул Фалалеев.
— Еще успеется, — фыркнул Туполев.
— Типун вам на язык, — пригрозил Драчёв. — И к тому же, если бы за ним просто приехали, а не арестовывать, вряд ли бы прибыл целый старший майор безопасности. Маруся... Придумают же, черти!
— Темная лошадка этот Станислав Юрьевич, — помрачнел Фалалеев. — И есть в нем что-то очень противное.
— А я уверен, что он сволочь и провокатор, — припечатал Туполев.
Глава двадцать первая
Главный интендант РККА
В предпоследний вечер перед возвращением в Москву стало совсем невыносимо. Самочувствие прекрасное, давление почти в норме — сто сорок на девяносто, надоели эти бассейны, пиявки, процедуры, прогулки, разговоры. А главное, стыдно: в ста километрах на западе гремят бои, гибнут сотни людей ежедневно, а ты сидишь тут, развлекаешься. Вроде как бы и не виноват, а чувствуешь, что виноват.
Еще этот странный и неожиданный арест человека, которого они все втроем дружно возненавидели, считали провокатором. А кто он на самом деле, так и неясно осталось. То ли жалеть его, то ли не жалеть, то ли помнить, то ли забыть. Уж очень он как-то умело выводил всех на разговоры, за которые спокойно можно арестовывать, будто гипнотизировал, и все весьма неосмотрительно откровенничали. И как еще его арест отзовется на их судьбах?..
В последнюю ночь не спалось. То и дело посматривал на фотокарточку из уже далекого 1929 года — жена, девочки...
Тот год начинался с небывалых морозов. Доходило до минус сорока четырех, и лишь приезжие из Якутии имели право снисходительно реагировать на жалобы новосибирцев. При такой температуре город окутывали густые туманы, десять шагов отойдешь от человека, и его уже не видно. Сплошное развлечение! И когда в Новосибирск с инспекцией прибыл помощник главкома РККА по кавалерии легендарный командарм Будённый, он с шутливой укоризной проскрипел:
— Ну и прием вы мне тут устроили! Все недостатки свои затуманили? Ничего, Будённый все и в тумане увидит.
Среди тех, кто сопровождал всенародного любимца во время его инспекции, находился конечно же и начальник снабжения СибВО Павел Драчёв. Показывал обустройство казарм, обеспечение лошадей и кавалеристов всем необходимым обмундированием и упряжью, отчитывался о провианте и кормах. Особенно отметил полную укомплектованность военнослужащих буденовками.
Идею таких шлемов, изначально названных богатырками, подкинул художник Борис Кустодиев, а разработал эскиз другой художник — Михаил Езучевский, по образцу ерихонки — русского старинного шлема. Он же нарисовал эскизы гимнастерок и шинелей с разговорами, по подобию стрелецких кафтанов. Слово «богатырка» сменило другое — «фрунзевка», а потом «фрунзевку» оттеснила «буденовка».
— Извольте видеть, — показывал Драчёв буденовки на складе, — суконная красная звезда, отмененная три года назад, нами полностью на всех шлемах восстановлена в соответствии с приказом от третьего сентября позапрошлого года.
— Ты что, даты приказов помнишь? — удивился легендарный командарм.
— Служба такая, — пожал плечами интендант. — Приходится все запоминать. А запоминание развивает умственную деятельность.
— Тебе сколько лет? — поинтересовался Семен Михайлович.
— Через двадцать дней тридцать два стукнет, — ответил Драчёв.
— В Гражданской воевал?
— Прошел весь боевой путь тридцатой стрелковой дивизии от Кунгура до Иркутска.
— Орденов сколько?
— Никаких наград пока не имею, товарищ командарм. — И Павел Иванович смутился.
— Хо-го! — гоготнул Будённый и сверкнул двумя орденами Красного Знамени. — Я в твои годы на Германской уже два полных Георгиевских банта отхватил. Эх, умственный деятель... Знаешь, что за банты такие?
— Разумеется, товарищ командарм, четыре солдатских Георгиевских креста это и есть бант, — браво ответил Драчёв, но в душу к нему заглянуло сомнение: насколько помнится, Будённый родился в области Войска Донского в 1883-м, тридцать один год ему исполнился в 1914 году, а стало быть, не мог он так сразу два банта отхватить. Хотя, кажется, он еще в Русско-японской участвовал... Но и там он не мог два банта. Врет и не краснеет! Вот такими брехунами донских казаков и Шолохов показывает.
Потом Семен Михайлович побывал на занятиях кавалеристов и высказал недовольство новому командующему войсками СибВО Куйбышеву, брату председателя Высшего совета народного хозяйства СССР:
— Выправка не та, не та! Или тоже хотите танками воевать? Без кавалерии? Шиш вам! Никакой танк не заменит лошадку.
Потом Будённый два часа толкал речь о курсе партии на индустриализацию и коллективизацию, об усилении и укреплении боевой мощи Красной армии. И снова упрекнул:
— Многие ошибочно полагают, что железный танк заменит живого коня. Шиш им всем с маслом! С древнейших времен лошадь воюет вместе с человеком. И всегда будет воевать. А у вас тут выправка не на высшем уровне.
Но уже после торжественного ужина легендарный командарм, намахнув десяток стаканчиков, потеплел и даже согласился сыграть на гармони, коей владел виртуозно. В первую очередь он заиграл знаменитую песню Николаевского кавалерийского училища «Едут, поют юнкера гвардейской школы», но играл без слов, потому что там было за матушку Россию, за русского царя. Лезгинку тоже сыграл без слов. Но когда заиграл «Барыню», тут из него каких только искр не посыпалось!