Александр Сегень – Альпийские снега (страница 27)

Маруся готовила вдохновенно; забыв про все дела, она бросалась месить тесто, готовить начинку, лепить пироги, пирожки и пельмени самой разнообразной, порой причудливой, формы. В первые годы совместной жизни Павла Ивановича раздражало, что она могла ринуться к стряпне, забыв снять красивое выходное платье, испачкать его в муке, заляпать тестом или, хуже того, каким-нибудь соусом.

Да, Драчёв был дотошный аккуратист, при постоянном множестве дел его письменный стол никогда не бывал завален бумагами, как у некоторых: типа так занят, что не могу навести на столе порядок. Снимая с себя одежду, он всегда вешал ее в шкаф, следя, чтобы ни единой морщинки и складочки, брюки ложились штаниной на штанину в точном попадании одна поверх другой.

В отличие от мужа, Маруся могла раздеться и бросить платье и чулки на спинку стула, а они еще и свалятся на пол. И долгое время его эта безалаберность раздражала:

— Черт знает что такое! Ведь ты же выпускница гимназии, отличница и на службе всегда ответственный работник.

— Пожалуйста, без занудства, — решительно, но не злобно отмахивалась жена.

И однажды он понял, что любит ее в том числе и за те случайные недостатки, которые порой бесили его. И если бы она вдруг исправилась, ему тоже пришлось бы перестраиваться под нее новую. Нет, сказал он себе, настоящая любовь — это когда ты любишь в человеке всё, даже то, что должно вызывать недовольство. Ну конечно, не когда тебе изменяют или тебя не ценят, не любят. Или в магазине тайком приворовывают. Стоп! А если бы Маша тайком приворовывала? Вот тут задумаешься. Но она, слава богу, не приворовывала, не расхищала социалистическую собственность, не шпионила в пользу Японии и вообще являлась образцовой гражданкой СССР, женой и матерью. А небрежность и домашняя безалаберность такой пустяк по сравнению с настоящими грехами.

Запах Марусиных пельменей продолжал преследовать его. И, глядя из окна своего кабинета на марширующие по Красной площади полки, он видел в них ряды сибирских пельменей, добротных, вылепленных умелой рукой жены. Снежок белил сметанкой буденовки, фуражки, шапки и края касок, воротники и плечи. Бойцы шли в новеньких, с иголочки, шинелях, коими в полном достатке обеспечило их его ведомство, и ему есть чем гордиться.

Он предложил идею бросить клич в газетах и по радио, чтобы, помимо фабричного, организовать индивидуальный пошив на дому — москвичи и москвички приходили по обозначенным адресам, брали лекала, материал, пошивочный инструмент, шили обмундирование, приносили его и получали заработанные деньги. Поначалу ручеек слабенький, но быстро набирал силу, превращаясь в ручей, а там, глядишь, и в реку.

Накануне праздника Красную площадь освободили от оков маскировки, взору Павла Ивановича открылся во всей красе Василий Блаженный, засияли надраенные Минин с Пожарским, изгнавшие из Москвы поляков и украинцев. О поляках в учебниках и научных статьях говорилось много, в позапрошлом году фильм сняли «Минин и Пожарский», где тоже враги — только ляхи. Про то, что украинцев в польских рядах было больше, чем поляков, не упоминалось, поскольку Ленин после революции создал отдельную украинскую республику, отдав богатейшие природными ископаемыми восточные области Новороссии. Да и Сталин с умилением слушал украинские песни, коих, как говорят, в его личной фонотеке насчитывалась чуть ли не треть. Ну да ладно, теперь украинцы, особенно из восточных областей, доблестно сражались против гитлеровцев.

Распакованные пятиконечные звезды кремлевских башен снова зажглись в небе над Москвой. Мавзолей из фальшивого дома вновь стал усыпальницей Ленина с трибуной для руководителей страны. На брусчатке еще не стерлись нарисованные зеленые крыши домов, которые с воздуха создавали иллюзию сплошной застройки.

Командующие ПВО и ВВС обещали не допустить немецкие самолеты в небо над Москвой, а метеослужба пророчествовала о снежной буре, которая не даст им даже взлететь.

Когда стемнело, Давыдов вошел в кабинет Драчёва и приказал:

— Одевайтесь, Павел Иванович, едем. Награды!

Куда, зачем, он в таких случаях давно привык не спрашивать у начальства. Надел китель с наградами и проследовал за своим начальником. Выйдя из ГИУ, над Красной площадью он увидел удивительную луну в ореоле светлого круга. Подобное ему уже доводилось наблюдать в Сибири накануне взятия Красноярска. И перед взятием Иркутска тоже, только не вокруг луны, а вокруг солнца.

— Это гало, — сказал он теперь. — Доброе знамение.

На машине Давыдова поехали по улице Горького.

— Гало? — спросил Петр Данилович.

— Да, — кивнул Павел Иванович. — Редкое оптическое атмосферное явление. Для меня всегда было предвестником победы.

— Это хорошо, — сказал Давыдов. Подумал и добавил: — Только немцы его тоже видят. Что скажете, для них это тоже предвестник победы?

— Нет, — решительно возразил Драчёв. — Для них это знак беды.

— Ну, коли так, то пусть, — засмеялся главный интендант.

Доехали до Белорусского вокзала, вышли, направились ко входу в метро. Днем стояла теплынь, а сейчас начало подмораживать. Павел Иванович давно догадался, куда они направляются, слух о торжественном заседании в канун Великого Октября через какую-то трещинку да просочился. У входа в метро милиционер проверил документы, а Давыдов еще показал ему два билета, после чего тот вежливо козырнул. В вестибюле метро повторилось то же самое с другим милиционером. Спустились по эскалатору вниз, где встретились с третьим милиционером. Внимательно рассмотрев билеты, он проводил двух генерал-майоров в вагон, где уже изрядно толпились разные военные чины, в основном полковники и генералы, но мало знакомые. Все в орденах и медалях.

Ждать пришлось недолго, минут пятнадцать, двери вагона закрылись, и поезд поехал по черному туннелю. Остановились на следующей станции — «Маяковской», стали выходить. Своды станции наполнились оглушительными аплодисментами. Издалека Драчёв увидел, как из крайнего вагона выходит Сталин в окружении членов ГКО и Политбюро, увидел и Хрулёва среди них. Все они, самые главные, направились к заранее устроенной трибуне, украшенной цветами, особенно бюст Ленина утопал в цветочной свежести. Вся платформа была уставлена рядами стульев, и Давыдов с Драчёвым оказались в десятом ряду, не близко, но и не так уж далеко.

Все сияло. Поезд, доставленный со станции «Площадь Свердлова», весь состоял из вагонов-буфетов, там виднелись бутылки и закуски, переминались официантки в белых фартуках и кружевных наколках, оттуда доносились манящие запахи бутербродов, будто в фойе кинотеатра или театра. Рукоплескания не умолкали добрых минут десять, Сталин тоже хлопал, стал показывать, мол, довольно, но едва наступила тишина, кто-то с задних рядов громко воскликнул:

— За Родину! За Сталина!

И еще две-три минуты аплодисментов. Наконец председатель Мосгорисполкома Пронин объявил, что предоставляет слово Сталину, и тот решительно возгласил в микрофон:

— Товарищи! — И своим властным тоном пресек новую волну рукоплесканий.

Доклад вождя длился довольно долго. Сталин обрисовал обстановку в стране, перестроившей свою экономику на военный лад, и перешел к итогам войны за четыре месяца.

— Враг захватил большую часть Украины, Белоруссию, Молдавию, Литву, Латвию, Эстонию, ряд других областей, забрался в Донбасс, навис черной тучей над Ленинградом, угрожает нашей славной столице — Москве. Немецко-фашистские захватчики грабят нашу страну, разрушают созданные трудами рабочих, крестьян и интеллигенции города и села. Гитлеровские орды убивают и насилуют мирных жителей нашей страны, не щадя женщин, детей, стариков. Наши братья в захваченных немцами областях нашей страны стонут под игом немецких угнетателей.

Драчёв подметил в речи Сталина нелепость: как это они насилуют стариков? Но ладно, не это главное. Пожалуй, впервые вождь государства озвучил плачевные результаты боевых действий, почти беспрерывное отступление по всем фронтам, потери Красной армии убитыми — триста пятьдесят тысяч, еще больше пропавших без вести и миллион раненых. Конечно же, как всегда бывает в таких случаях, потери занижены раза в два, а то и больше, и не сказано про попавших в плен, а их, по просочившейся информации, уже около двух миллионов. Но Сталин вообще мог и не называть чисел, а он их назвал.

Дальше он с надеждой говорил о провале германского плана молниеносной войны, об истощении вражеских сил, о падении немецкой экономики, а тут еще Гитлеру не удалось переманить на свою сторону США и Великобританию.

— Неудачи Красной армии не только не ослабили, а, наоборот, еще больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР, — говорил вождь в импровизированном зале заседаний, под землей, словно властелин недр. — Моральное состояние нашей армии выше, чем немецкой, ибо она защищает свою Родину от чужеземных захватчиков и верит в правоту своего дела, тогда как немецкая армия ведет захватническую войну и грабит чужую страну, не имея возможности поверить хотя бы на минуту в правоту своего гнусного дела.

Сказанное вселяло зыбкую надежду на то, что изверги опамятуются, вспомнят, что и они когда-то имели человеческий облик. Обнадеживала и мысль о том, что чем глубже враги вгрызаются в тело Родины, тем труднее им сохранять захваченное, приходится создавать новый тыл в чужой стране.