Александр Сегень – Альпийские снега (страница 29)

Всего на парад шестидесяти девяти батальонов пехоты отводилось полчаса, и они все шли и шли по заснеженным крышам, нарисованным на брусчатке, под звуки военных маршей, рождаемых оркестром Агапкина. Минин и Пожарский приветствовали их, и со стороны Драчёва казалось, будто бойцы исчезают в этих двух фигурах великолепного памятника, а потом падают в пропасть смерти.

— Парад на краю пропасти, — тихо произнес он и почувствовал, как лицо сводит судорогой, попробовал повторить фразу, но получилось: — Пад наю попаси...

Тут его еще раз толкнуло в голову, и он, шатаясь, побрел в сторону дивана. Но руки и ноги стали холодеть и неметь, сильно затошнило, до дивана он не дошел и упал — в пропасть! — с отчаянной мыслью: только бы не вырвало!

Следующее, что он уже помнил, — вечер, он очнулся на диване в своем кабинете и увидел взволнованные лица Давыдова и доктора Виноградова, известного тем, что он лечит самого Сталина. Баба Дора заканчивала в кабинете уборку.

— Ожил! — сказал Виноградов.

— Ну и напугал ты нас, Повелеваныч! — произнес Давыдов.

— Ожил, сердечный? — обрадовалась баба Дора. — Ах ты лапочка, как напугал-то!..

— А ну-ка, господин хороший, улыбнитесь! — приказал доктор.

Драчёв удивился такому приказу, но кое-как улыбнулся.

— Левая сторона слабее улыбается, но в целом все не так страшно, — сказал доктор. — А скажите-ка: «Контрреволюция».

— Конк... революция, — напрягшись, произнес Драчёв.

— Прекрасно, прекрасно, — похвалил его Виноградов. — На этом слове почти все спотыкаются. Конкреволюция это, можно сказать, на пять с плюсом. Обычно говорят: «Коноюц» или вообще мычат: «О-э-у». Наш случай обнадеживающий. Недельку в больнице, пару недель в санатории, и будет на ногах.

— Какие недельки! — приподнялся и сел Павел Иванович. Перед глазами кружилось.

— Гляньте! Воскрес, аки Лазарь четверодневный, — засмеялся Виноградов. — Однако вам пока вертикализация тела не рекомендуется.

— Ты бы, брат, того... — пробормотал Давыдов. — Не прыгал бы.

— Страна на краю пропахти, — возмущался его заместитель, все еще не попадая в некоторые буквы. — А я в больниху? В ханатохий?

— Оставайтесь в положении сидя, уважаемый, — велел личный врач Сталина. — Я вам давление измеряю. — Он установил серебристый новенький тонометр, открыл его, надел на предплечье больного манжету и стал накачивать резиновую грушу, следя за движением серого ртутного столбика. Наконец определил: — Да вы у нас симулянт, товарищ. Сто семьдесят восемь на сто два. Шучу, конечно. Не симулянт, не симулянт. Дайте-ка я вам укольчик. Вены у нас соответствуют стандарту качества? Отличные! Мечта врача.

Он сделал укол в вену, немного посидел и сказал:

— Гипертонический криз, граждане, это вам не чудеса в Вифании, можно и не воскреснуть. Алкоголь? Табакокурение?

— Да он не пьет и не курит вообще! — возмутился Петр Данилович.

— Это хорошо. Понимаю. Такие, как вы, горят на работе. И если вас сейчас в больницу, сгорите еще быстрее. От безделья. Поэтому вот что. Нормализовать режим дня. Спать не менее семи часов в сутки. Нагрузки сократить вдвое. Поменьше пользуйтесь служебным автомобилем, и когда дистанция небольшая, лучше преодолевайте ее пешком. Гуляйте, одним словом, дышите свежим воздухом. Острую и жирную пищу исключить полностью. Утром и вечером к вам будет приходить от меня медсестра, измерять артериальное давление. Если почувствуете сильное головокружение, онемение конечностей, сковывание мышц лица и все остальные признаки, сразу — к врачу. Вот мой телефон. — Виноградов протянул ему визитную карточку. — Если, когда улыбаетесь, левая или правая сторона улыбки проседает, это явный признак, что скоро стукнет. А посему время от времени улыбайтесь. В качестве проверки.

— Да он и без проверки улыбчивый человек, — сказал Давыдов.

— Он вообще лапочка, — добавила баба Дора.

— Ну-ка, улыбнитесь сейчас. Представьте, что вас фотографируют.

Драчёву стало смешно, и он улыбнулся.

— Неплохо, генерал-майор, неплохо, — похвалил личный терапевт Сталина. — Ну, мне пора. У кое-кого сегодня напряженный день, надо быть вблизи.

— Спасибо, Владимир Никитич, — поблагодарил Павел Иванович.

— О, четко произнес! — обрадовался доктор. — Так держать! — И ушел.

— Дорофея Леонидовна, присмотрите за ним чуток, — попросил Давыдов и тоже удалился.

— Ах ты мой генеральчик! — Бабочкина приблизилась к больному. — Вот ведь довел себя до чего. Гипертонический криз. Хорошо, что вообще кондрашка кверху тормашка не шибанула. Лежи, лежи, сердечный. И семья-то в эвакуации, некому поухаживать за тобой.

— Не беспокойтесь, — взмолился Драчёв. — Мне уже лучше.

— Лучше ему, — проворчала уборщица. — Такой, как ты, и умирать станет, так сам себя на кладбище отведет, чтобы других не беспокоить.

— Скажите, а меня не вырвало?

— Это уж чин чинарем, — почему-то похвалила Бабочкина. — Насвинячил, как и полагается настоящему мужику. А то все чистюля да чистюля. Не боись, генерал-майор, я все прибрала.

Но ему все равно стало стыдно, и он поморщился.

— Не морщись. Говорю же, чин чинарем, — гнула свое баба Дора. — И не переживай. Тебе вообще переживать ни о чем нельзя. Не то настоящая кондрашка шибанет. Останешься парализованный. А так доктор тебя всего проверил, руки-ноги действуют. Ты, ей-богу, как у моей тетки муж, покойничек. До того был деликатный, все «извините», «простите», «будьте любезны», «извольте», «соблаговолите». Тетка ему что-то говорила, а он ей: «Извини, дорогая, я, кажется, умер». Прилег, глянули, а он и впрямь умер. Сердце. Вот и ты так же помрешь. Скажешь: «Извините, товарищи, но я, кажется, умер». Хорошо, что не сейчас. Живой пока что. Радуйся. Радуешься?

— Радуюсь.

— А ты радостно отвечай: «Радуюсь!»

— Да радуюсь я, радуюсь, Дорофея Леонидовна, отстаньте, ради бога. Дайте отдохнуть.

— Вот молодец, уже сердито мне приказал. Ну-ка, нахмурь брови. Во, вот так, отлично. Вполне себе. И дальше так. Генералы должны быть сердитые.

Глава двенадцатая

Не отдали Москву!

После парада 7 ноября в воздухе повеяло Победой, чудилось трепетание ее крыльев, казалось, теперь произойдет давно и страстно желаемое — немцев начнут оттеснять от Москвы, а там и погонят на запад. Но прошла неделя, а ненавистный враг все продолжал наступать, с приходом холодов прекратилась распутица, и немецкие железяки сделались поворотливее, ожили, снова залязгали колесами и гусеницами. Танковые соединения вермахта, окружая Москву, поползли с севера — на Клин и Солнечногорск, а с юга на Каширу и Коломну.

Несмотря на отличную работу ПВО, атаки черных крыльев продолжались, и самолетам врага удавалось время от времени прорваться и сбросить бомбы. То в Измайлове, то в Нижних Котлах, то на Большой Бронной, то в Марьиной Роще. Сирены воздушной тревоги завывали каждый день по полчаса, часу, по два, изредка и вовсе по пять часов кряду. Но с 17 ноября и аж до начала декабря ни одна бомба Москву не укусила, Журавлёв наконец-то хорошо наладил дело. Правильно поступили, что тогда его не наказали, а даже наградили.

Павел Иванович на удивление быстро восстановился после гипертонического криза, да и некогда долго болеть, положение в войне критическое. Бойцы, из последних сил сдерживающие натиск оккупантов, должны получать все в достатке — и вещи, и пропитание.

Желая поддержать своего лучшего работника, Давыдов показал ему подписанный им документ:

Тов. ДРАЧЁВ отличный, культурный, знающий свое дело интендантский работник, честный, преданный партии Ленина–Сталина большевик. Провел большую подготовительную работу по обеспечению имуществом Красной армии до войны. Много работает по обеспечению армии в настоящее время. Был интендантом западного направления в течение двух месяцев, с работой справился хорошо. Является одним из старых, опытных интендантских работников. Заслуживает высшей правительственной награды — ордена ЛЕНИНА.

«Беззубое представление, скучное, тут не то что Ленина, про Красное Знамя задумаются, давать или нет», — вздохнул Драчёв, но ничего не сказал. И в пучине дел вскоре забыл про давыдовскую любезность.

Через несколько дней после парада пришел первый эшелон помощи из Монголии: валенки, бурки, телогрейки, варежки, шарфы, толстые носки, все шерстяные вещи из верблюжьей, козьей и ячьей шерсти, а главное — пятнадцать тысяч изумительных белых дубленых полушубков, вызвавших у Драчёва одновременно и радость, и огорчение: хороши полушубки, очень хороши, но жаль, что не успели к параду, вот бы в таких шли по Красной площади наши бойцы и офицеры! Совсем другая картинка, чем в серых шинелях. Любо-дорого было бы посмотреть, и на кинопленке осталось бы для памяти потомков.

— Ну какой молодец Чойбалсан! — отставив досаду, ликовал Павел Иванович. — Настоящий друг. Не человек — человечище. Ай баярлала!

Вскоре в Москву пришла и пробная партия американской продовольственной помощи, и в ГИУ устроили дегустацию. Понемногу каждый пробовал тушенку, консервированные колбасы и сосиски, мясо с овощами, свиные языки в желе, галеты, печенье, сгущенное молоко и прочее — всего около двадцати наименований. Никаких нареканий ни у кого не возникло, продукция оказалась высокого качества. Заодно и подкрепились, время-то наступило голодное.

К тому времени советские люди давно уже недоумевали: «Почему Америка не откроет второй фронт, не вступит в открытое противостояние с Гитлером? Ведь мы союзники, а президент Рузвельт, выбранный в прошлом году на третий срок, чего еще ни разу не случалось в истории США, симпатизирует нам. Почему он медлит?»