Александр Сегень – Альпийские снега (страница 26)
— В таком случае, — нахмурился Сталин, — нам нужно срочно наладить контакт с небесной канцелярией. Пусть хоть раз напрягутся. Организуют нам снег с метелью. Неужели ни у кого нет телефона, чтобы позвонить туда? — Он указал пальцем в потолок. — Ладно, это шутки. Так что скажет наш ГКО?
От Государственного комитета обороны присутствовали Молотов, Берия и сам Сталин. Слово взял Молотов:
— Я полностью согласен с Верховным главнокомандующим. Парад необходим для поддержания духа советского народа в сложившейся крайне сложной ситуации. Я — за.
— Я тоже считаю такое решение очень важным, — произнес Берия, сверкнув стеклами пенсне. — И с внешнеполитической точки зрения, и с государственной.
— К тому же ситуация стабилизировалась, — добавил Сталин. — Я вас правильно понял, товарищ командующий Западным фронтом?
— Правильно, товарищ Верховный главнокомандующий, — встал Жуков. — В последних сражениях вермахт понес значительные потери. Немцам нужны передышка и перегруппировка. Конечно, они хотели бы взять Москву к годовщине революции, но, полагаю, для решительного наступления они сейчас не готовы.
— Разрешите высказаться? — снова встал Жигарев. — Насколько я понимаю, вопрос с парадом фактически решен. За пару дней до седьмого ноября ВВС нанесут удары по аэродромам, с которых немцы вылетают бомбить Москву.
— А почему до сих пор не нанесли? — спросил Сталин сердито.
— Исправимся, товарищ Верховный главнокомандующий.
— И вы, товарищ Журавлёв, исправляйтесь, — вновь обратился Сталин к командующему ПВО. — Для этого мы вас повысили в звании и представили к ордену. Авансом. Так что отрабатывайте свой аванс.
— Слушаюсь, товарищ Сталин!
— Политбюро? — обратился Верховный к сидящим за столом.
— Предлагаю поставить вопрос на голосование, — откликнулся Каганович.
— Ставьте.
— Кто за предложенный товарищем Сталиным парад седьмого ноября?
Все, кроме Артемьева, подняли руки.
— Кто против? Никого. Воздержавшиеся?
Артемьев поднял руку.
— Что ж, ваше упорство похвально, — сказал ему Сталин. — Стало быть, товарищи, вопрос решен. Назначаю военный парад на десять часов утра по московскому времени. Седьмого ноября. И прошу соблюдать секретность. Никто ничего не должен знать до часа икс. Особенно враги. — Сталин снова пошел вдоль стола. — А кто мне вкратце доложит о подготовке парадов в Куйбышеве и Воронеже?
— Разрешите? — поднял руку Хрулёв.
— Пожалуйста, Андрей Васильевич.
— В общем и целом там все подготовлено, товарищ Сталин. Наблюдались некоторые сбои с обмундированием в Куйбышеве, но отправленный туда генерал-майор Драчёв благодаря своему высокому профессионализму все благополучно решил.
— Вот как? — ласково посмотрел на Павла Ивановича Иосиф Виссарионович. — Опять Драчёв? Да он, я смотрю, везде поспел. И фамилия хорошая. Люблю драчунов. Ненавижу всяческую размазню. Что можете добавить, товарищ Драчёв?
— Могу дать совет, товарищ Верховный главнокомандующий, — встал Павел Иванович. — Во время парадов людям приходится подолгу стоять на месте. Ноги коченеют. Хорошо бы выдать всем газеты.
— Когда читают, не мерзнут, что ли? — усмехнулся Берия. — Воображаю, как они выстроились перед парадом и читают передовицу в «Правде».
— Газеты сохраняют тепло, знать надо, — сердито повернулся к нему Сталин. А к Павлу Ивановичу обратился почти ласково: — Хороший совет, товарищ первый заместитель главного интенданта. Сразу видно человека, воевавшего в зимних условиях. Я под Царицыном зимой девятнадцатого тоже газетами спасался. Причем только нашими. Почему, спросите вы? Да белогвардейские не грели!
На этой шутке совещание и закончилось.
Глава одиннадцатая
Парад на краю пропасти
Интенданты вернулись в ГИУ и среди ночи занялись делами, связанными с предстоящим парадом. За окнами гудела сирена воздушной тревоги, но на нее не обращали внимания, ведь до парада оставалось всего девять дней. Спать Павел Иванович лег только под утро в своем кабинете. Как обычно в таких случаях, мгновенно провалился в сон и, как ему всегда в таких случаях казалось, тотчас же и проснулся, хотя пробыл в небытии пять часов. И снова побежал серый октябрьский день, полный бумаг, звонков, телеграмм, писем, рапортов, распоряжений, снова сквозь все его существо, как нить сквозь игольное ушко, пошли эшелоны, шинели, сапоги, валенки, ремни, шапки, ящики с консервами и концентратами, мешки с крупой и мукой, замороженные говяжьи и свиные туши, оковалки сала, мешки с картофелем и морковью... И многое-многое бесконечное разное.
В отличие от некоторых, Павел Иванович нисколько не сомневался в необходимости парада, и лишь иногда вспыхивало сомнение: немцы в Волоколамске, а это сто двадцать километров от Кремля, подошли к Туле, и оттуда их танковая армия готова устремиться на Москву с юга...
Но утешают донесения об ухудшении состояния гитлеровских войск: пленные все сплошь во вшах, чешутся, как макаки в зоопарке, летнее обмундирование истрепалось, а зимнее поступает крайне редко. В бой очень часто идут пьяные, иначе командиры не способны их поднять в атаку. А холодное время года еще только начинается. Оснащение наших воинов гораздо лучше, к зиме достаточное количество полушубков и новых ватных курток с такими же теплыми ватными штанами...
В начале восьмого часа вечера 29 октября он сидел в своем кабинете, напряженно работал.
И вдруг — ба-бах! — страшнейший грохот!
Павел Иванович подбежал к венецианскому окну и сквозь Андреевские кресты увидел над Кремлем огромное зарево.
— Да что ж это такое! Опять Журавлёв прошляпил!
Доселе Кремль трижды подвергся бомбардировкам. В первый раз ночью с 22 на 23 июля. Одна из фугасных бомб, весом 250 килограммов, начиненная аммоналом, пробила крышу и потолочное перекрытие Большого Кремлевского дворца, упала на пол в Георгиевском зале, но по какой-то причине не взорвалась, а развалилась на части, оставив на полу зловещую воронку.
— Чудо святого Георгия, — пошутил тогда Сталин, который в ту ночь находился на Ближней даче.
Всего в первую бомбежку немцы сбросили более семидесяти термитно-зажигательных бомб на Соборную площадь, в Большой сквер, на крышу Большого Кремлевского дворца и на чердак четырнадцатого корпуса, но все они были благополучно потушены, никто не пострадал. На Красной площади, между Мавзолеем и зданием ГУМа, взорвались три фугасные бомбы, но лишь повредили брусчатку, а вся Красная площадь и Кремль оказались завалены желтой листвой немецких агиток.
Во второй раз Кремль подвергся попаданию около семидесяти термитно-зажигательных бомб в ночь на 7 августа, все они оказались обезврежены, и снова никто не пострадал. Сталин летом и осенью почти постоянно находился в Кремле, но и в эту августовскую ночь пребывал на Ближней даче.
Удивительно, что и в ночь на 12 августа, в десять часов пополудни, Иосиф Виссарионович уехал в Кунцево, а Кремль подвергся бомбежке, и на сей раз весьма сильной. В час ночи стокилограммовая бомба упала у подъезда президиума Большого Кремлевского дворца, другая, весом в тонну, попала в здание Арсенала, сильно повредила его, еще три взорвались у Боровицких ворот и в Александровском саду. Во дворе Арсенала оказались разрушены гараж, общежития подразделений гарнизона, склады, столовая и кухня, уничтожена зенитно-пулеметная огневая точка. Погибли пятнадцать человек, тринадцать вообще пропали без вести, более сорока получили ранения.
И вот снова шибануло! Павел Иванович стоял у окна своего кабинета и смотрел на языки пламени и клубы дыма, поднявшиеся над Кремлем. Боже, что творится, горит русская святыня! Как горела в сентябре 1812-го, когда из нее бежали французы, как горела в ноябре 1917-го, когда большевики выкуривали юнкеров, а потом просто бомбили спьяну.
На сей раз потери оказались тяжелее, чем в августе. Полутонная бомба снова попала во двор Арсенала. Погибли сорок один человек, не найдены четверо, ранено более ста.
Целесообразно ли проводить в таких условиях парад? Многих одолевало сомнение. Журавлёв, Громадин и Сбытов поклялись, что больше к центру Москвы немецких небесных хищников не пустят, и все первые дни ноября в центре столицы стояла тишина, лишь третьего числа гитлеровцы сумели сбросить фугаски в районе Красносельской.
Всю неделю Драчёв напряженно работал, спал лишь два-три часа в сутки, ел на ходу, всецело направленный на то, чтобы со стороны интендантской службы парад прошел без сучка, без задоринки. Сильно взбодрил его звонок из Новосибирска: добрались, обосновались, квартира хорошая, та же самая, в которой они всей семьей жили двенадцать лет — с мая 1924 по май 1936 года, продуктов хватает, девочки пошли в школу, Ната — в десятый класс, Геля — в восьмой. Слава Тебе, Господи! Уж дотуда крылья черные не долетят.
А накануне парада и письмо пришло с родным адресом на конверте: Новосибирск, Красный проспект, дом 78, квартира 18. Он поцеловал конверт, неторопливо вскрыл его, в глаза бросились теплые слова «отец», «скучаем», «хорошо», «всего в достатке», «в квартире не холодно», «без тебя плохо»... Прислонил лист бумаги к лицу и пронзительно ощутил запах пельменей. Таких, которые умела готовить единственная женщина во всем мире — его Муся-Маруся и за тарелку которых он бы сейчас отдал многое. О, это была еда так еда! Он мог месяц питаться только ими, окунать в сметану, чтобы на пельмене появлялась белая шапочка, откусывать крохотный кусочек черного хлебца и отправлять чудо кулинарии в рот, где пельмень открывал свою сущность — сок, лучок, чесночок и мясную начинку из говядины и свинины. Есть ли что-либо вкуснее? Хотя нет, в их семье с пельменями воинственно соперничал «Танец живота». Ната и Геля постоянно спорили, кто из них первой придумал такое название для маминого потрясающего пирога с мясом или рыбой. Как его готовила Маруся, одному только Богу известно! В середине она большим пальцем проделывала отверстие, чтобы пирог дышал, сверху смазывала сливочным маслом и яйцом так, что выпекалось некое подобие смуглого живота восточной красавицы, отверстие в середине становилось изящным пупком, вот и родилось столь меткое наименование. Попробовав сей шедевр кулинарного искусства, все хотели танцевать от восторга.