Александр Сегень – Альпийские снега (страница 24)
— Я жив, а вы?
— И я, кажись.
Гаврилыч пытался завести мотор, но машина замерла, как убитая. Дым стал рассеиваться, и генерал-майору предстало жуткое зрелище: стоячая очередь превратилась в лежачую, людей разметало по сторонам, кто-то еще шевелился, другие лежали неподвижно. Драчёв открыл дверцу и вышел. Тут он увидел нижнюю часть женской ноги в черном ботинке, переступил через нее и направился к убитым и раненым. В основном тут лежали женщины — молодые, пожилые, старухи. Некоторых разорвало в клочья, кому-то оторвало руку или ногу. Он склонился над юношей лет пятнадцати, еще живым, но кровь хлестала изо рта, и на глазах у генерал-майора парень скончался. Появились санитары, выверенными движениями принялись проворно отыскивать раненых и уносить их в здание Центрального телеграфа, и лишь после этого запоздало завыла сирена.
Какая-то девушка встала из кучи тел и с удивлением посмотрела на Павла Ивановича.
— На мне ни царапинки, — сказала она, улыбнувшись, но тотчас упала на руки подбежавшего к ней санитара.
— Товарищ генерал, — сказал санитар, — ехали бы вы своей дорогой, мы тут без вас справимся.
— Да, да, голубчик, — пробормотал Драчёв, вдруг почувствовав себя Пьером Безуховым на Бородинском поле, и поспешил к эмке, где его уже ругал Кощей, но при приближении начальника ругаться перестал:
— Да Павел Иваныч! Поехали же!
Вместо того чтобы двигаться дальше по Горького, водитель резко свернул в проезд Художественного театра и помчался по нему, едва не сбивая мечущихся прохожих. Сквозь противный вой сирены доносились удары других бомб, а когда эмка помчалась по Петровке, впереди раздался исполинский взрыв, дымом заволокло улицу, и Гаврилыч в отчаянии закричал:
— Малый театр!
Он затормозил, и тотчас рвануло еще раз.
— Мать моя! И Большой тоже!
После того кошмара, что они видели у здания Центрального телеграфа, уничтожение двух главных московских театров не казалось чем-то невозможным.
— Проскочим, покуда они обратно сюда же не бомбанули, — рявкнул Кощей и медленно поехал прямо во мглу дыма и пыли.
Напротив Малого театра уже можно было различить огромную воронку и несколько поваленных людей, но сам театр не пострадал, а памятника Островскому не было перед его входом не потому, что его уничтожила бомба, а потому, что его давно эвакуировали.
— А вот с Большим театром, похоже, дела хуже! — сказал Драчёв, высунувшись из окна автомобиля и глядя назад.
Различить меру разрушения главного театра оперы и балета СССР не представлялось возможным, поскольку его облик сильно изменила маскировка, и фанеру этой маскировки теперь лизало ленивое пламя. — Кажется, прямо по фасаду ударило. Вон обломок колонны.
— Мне и ихний язык никогда не нравился, — зло произнес Кощей, мучая машину по усеявшим дорогу кускам асфальта. — Швайн-квайн! Тьфу на вас!
— Все-таки не сработала маскировка, — тяжело вздохнул Павел Иванович.
— Давайте-ка мы в метро, — предложил водитель, выезжая к станции «Площадь Революции», в которую толпами вбегали люди. — Черт их знает, ведь прорвались, черти, кабы не кабы, а Красную площадь отутюжат.
— Нет, недалеко осталось, — отказался прятаться генерал-майор. — Едем в ГИУ.
— Как хотите, — проворчал Гаврилыч. — Погибнем, так не по моей вине.
И еще через несколько минут эмка подкатила к зданию 2-го дома Реввоенсовета. Венецианское окно встречало Павла Ивановича «Андреевским флагом» — крест-накрест заклеенными бумажными полосками. Во время бомбежек укрепленное таким образом стекло лучше выдерживает динамические нагрузки, а если и разбивается, то осколки не летят внутрь и не могут поранить находящихся в комнате. Когда-то Андреевский флаг развевался на корме военных кораблей, после революции его запретили, и вот теперь он вернулся на окна советских граждан в виде этих бумажных полосок. Еще с лета, как начали Москву бомбить, московские окна приняли на себя косой крест, а теперь еще и здания в Кремле и вокруг Кремля перечеркнули свои стекла.
Главный интендант РККА генерал-майор Давыдов тоже не желал прятаться в бомбоубежищах и, как только ему доложили о прибытии Драчёва, немедленно вызвал его к себе.
— Видал, что на Москве творится? — спросил он, поздоровавшись.
— Да уж, представился случай, — ответил Павел Иванович. — На моих глазах очередь перед Центральным телеграфом на куски разметало. А потом еще стал очевидцем, как по Большому и Малому театрам шарахнуло.
— Да ты что! Я еще не в курсе.
— Прозевала нынче наша ПВО.
— Сильные разрушения?
— Большому театру по фасаду досталось. Малый не пострадал.
— Дожили... Боюсь, Журавлёву несдобровать.
Даниил Арсентьевич Журавлёв руководил противовоздушной обороной с самого начала войны и свое дело организовал блестяще. Немцам не удалось совершить ни одного массированного нападения, прорывались лишь единицы.
— Генерал-майор Журавлёв, как никто другой, держит небо над Москвой, — сказал Драчёв. — Насколько мне известно, из ста вражеских самолетов успех имеют лишь два-три.
— Это да, — согласился Давыдов. — Но сегодня-то что случилось? Такой прорыв! А тут еще парад... Ты так до сих пор и не куришь? — И он, взяв со стола пачку, закурил. На пачке мелькнуло название: «В атаку».
— И не намерен, — ответил Драчёв.
— Видал, какие новые папиросы стал «Дукат» выпускать?
— Обратил внимание. С парадом в Куйбышеве все в порядке, товарищ генерал-майор.
— Это я в курсе, товарищ генерал-майор. Ты молодец. Но теперь предстоят новые труднейшие задания. Тут в Москве решили парад провести.
— В Москве-е-е?! — чуть не проглотил язык Павел Иванович.
— Представь себе.
— Возможно ли? Да при таких бомбардировках!
— Вот и я говорю. Так нет же! Сегодня будет принято окончательное решение. Хрулёв и мы с тобой тоже приглашены. Но учти, это строжайше секретная информация. Кстати... — Он глянул на часы. — Нам уже через пару часов выезжать.
Когда через два часа ехали на Старую площадь, над Москвой гуляли в большом количестве лучи прожекторов, трещали зенитки, но грохота взрывов не доносилось. Видимо, к центру столицы гитлеровские самолеты больше не могли прорваться.
Секретное совещание проходило в главном зале заседаний. За длинным столом, покрытым зеленым бильярдным сукном, сидели члены Политбюро Молотов, Каганович, Андреев, Микоян и Жданов. Отсутствовали находящиеся в Куйбышеве Калинин и Ворошилов, а также Хрущёв, которому поручили представлять руководящий орган партии на параде в Воронеже. Там же за столом сидели первый секретарь Московского обкома партии Щербаков, командующий Западным фронтом генерал армии Жуков, командующий войсками Московского военного округа генерал-лейтенант Артемьев, его помощник генерал-лейтенант Громадин, командующий ВВС генерал-лейтенант авиации Жигарев и командующий ВВС Московской зоны ПВО полковник Сбытов. Хрулёв, Давыдов и Драчёв разместились на стульях вдоль стены, рядом с начальником первого отдела НКВД Власиком, генеральным комиссаром госбезопасности Берией и тем самым Журавлёвым, о котором недавно Давыдов говорил, что ему несдобровать. Вид у бедняги и впрямь не светился радостью.
Стул Верховного главнокомандующего стоял во главе стола, но, войдя, Сталин ни разу на него не присел, а все ходил хищной походкой по залу, попыхивая трубкой, и говорил голосом дедушки, чьи внуки очень постарались, чтобы испортить ему настроение:
— Мы собрались с вами обсудить грядущие мероприятия по случаю двадцать четвертой годовщины Великой Октябрьской революции. В прежние годы это был радостный повод. Ныне, увы, нам его омрачили. Как говорил один персонаж, по имени Антон Антонович, я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятное известие...
Павел Иванович заметил, как он постарел за эти военные месяцы: под глазами мешки, лицо серое, морщины черные. Бросали бы вы курить, Иосиф Виссарионович! Но как такое скажешь ему?
Сталин направился к Журавлёву, и тот встал, вытянулся в струнку, ни жив ни мертв. Посмотрев на него, Верховный сказал:
— Высокий, красивый, выправка безукоризненная... Объясните, товарищ Журавлёв, что сегодня произошло?
— Готов ответить по всей строгости, — произнес Даниил Арсентьевич. — Да, сегодня подвластная мне структура дала сбой. В результате, по первым подсчетам, погибли тридцать пять жителей Москвы, более ста получили ранения различной степени тяжести. Повреждено несколько зданий. Обиднее всего, что пострадал Большой театр.
— Да, — сказал Сталин. — Это обидно. Когда в июле на Арбате немцы бомбой уничтожили театр Вахтангова, было нисколько не жаль эту архитектурную абракадабру в стиле конструктивизма. Мы построим новое здание, в хорошем стиле. Так что там с Большим театром?
— Бомба, по всей видимости, весом полтонны прошла между колоннами под фронтоном портика, пробила фасадную стену и, к счастью, взорвалась в вестибюле.
— К счастью? — зло удивился Сталин.
— Да, товарищ Верховный главнокомандующий, — кивнул Журавлёв. — Попади бомба в середину театра, от него бы ничего не осталось. Потому что на случай отступления в подвалах заложены три тонны взрывчатки.
— Тогда и впрямь к счастью. Надо эту взрывчатку убрать. Из Москвы мы драпать пока не собираемся. А то до меня тут дошел анекдот, будто за бегство из Москвы назначена медаль на драповой ленте. Так что же? Восстановлению подлежит?