Александр Сегень – Альпийские снега (страница 23)
— Я хотел сказать, непривычно. Прости, товарищ генерал, нога разболелась, сил никаких.
— Вот оно что... А говорили, ты уже почти вылечился.
— Почти, да не почти. Опять воспалилась. Оттяпают они мне ногу по самое колено, вот что.
— Не оттяпают. Я прикажу. Ты извини меня, старый товарищ. Времени совсем нет, работой тут загружен. Я теперь заместитель главного интенданта Красной армии. Сам понимаешь.
— Большая шишка.
— Когда ты окончательно вылечишься, хочу тебя в Москву зазвать. В нашем управлении такой повар до зарезу нужен.
— Ежели вылечусь, товарищ генерал-майор, я обратно на фронт проситься буду. Без меня кто там моих ребят вкусно накормит?
— Ну, это мы еще поглядим. — И Драчёв похлопал Арбузова по плечу. Давай лечись, дорогой. Главное, что я тебя нашел, повидались...
В коридоре врач сказал:
— Скорее всего, придется. Арбузов всегда такой веселый, такой балагур, на кухне произвел революцию. В хорошем смысле. А сейчас видали, какой поблекший? Ничего не можем поделать, кровоток не восстанавливается, нижнюю конечность придется ниже колена отнять. Завтра операция.
— Жаль, — огорчился Павел Иванович. Что за день у него сегодня нескладный! Он написал записку. — Вот адрес. Пишите мне о том, как он будет. Мы с ним давние сослуживцы. Я его впервые после семнадцатого года нашел. Четверть века...
И Повелеваныч отправился снова на улицу Куйбышева. Печально входил в кабинет, отведенный для руководства интендантского управления.
— Товарищ генерал-майор! «Красный Перекоп»! — радостно встретил его Белоусов.
Не сразу и дошло, в чем причина радости.
— Неужели?
— Тысяча четыреста шестьдесят пять новейших шинелей. Баржа из Ярославля только что отправлена. Вот сообщение.
— Откуда и не ждали... — дрожащей рукой взял телеграмму Драчёв. — И правда.
Счастливчик же ты, Повелеваныч! А сразу надо было навестить Арбузова. И семья оказалась бы на месте, и всех этих мучений не было бы, и о пуле в лоб не пришлось бы помышлять.
Через полчаса он уже докладывал Ворошилову.
— Ну вот, а ты: ватники, ватники... Сам ты ватник! Молодец, генерал-майор, я твое усердие отмечу перед Верховным. Стало быть, теперь у нас во всем порядок?
— Во всем, товарищ маршал Советского Союза.
— Трибунал может отдыхать?
— Вполне себе может.
А когда он вернулся к Белоусову, тот вручил ему новую телеграмму. И вид у Василия Федотовича оказался не такой радостный.
— Что? Баржа затонула?!
— Нет, это от Давыдова.
Вскрыв телеграмму, генерал-майор прочел: «Срочно возвращайтесь Москву».
— Что? — спросил Белоусов.
— Фигаро здесь, Фигаро там, — вздохнул в ответ Повелеваныч.
Глава десятая
Совещание на Старой площади
Поезд из Куйбышева прибыл на Казанский вокзал вечером, в половине пятого. Генерала Драчёва встречала эмка с тем же номером, что и раньше, да вот водитель другой, незнакомый. Лет шестидесяти, с пузиком. Приветливым голосом сказал:
— Садитесь, товарищ генерал-майор, теперь я вас буду возить.
Павел Иванович сел, поехали.
— А что с Роговым?
— Убило его, товарищ генерал-майор. Бомбануло.
— Да вы что!
— Ужас, что творится! Бомбят нас беспощадно. Москвичи на убыль пошли. Хорошо, что не ночь, проскочим без приключений. Хотя сегодня в полдень одну фугаску бросил, гад, где-то на окраине.
— Чаще по ночам бомбят?
— И днем тоже, но в основном по ночам, суки. С вечера очереди к метро выстраиваются. Не зря товарищ Сталин такое метро для Москвы затеял — наилучшее бомбоубежище. Я раньше думал, на хера такие станции, как императорские дворцы? Куда столько деньжищ укладывают? Зачем? А теперь вижу мудрость: людям приходится свои дома покидать, так хоть отсиживаются в богатых
— Ну и правильно.
— Конечно. На платформах тоже в основном дети и женщины. Мужик пришел — шагай в тоннель. А в тоннелях-то не так удобно, мрачно к тому же. Вот житуха настала!
— А что же зенитчики?
— Не сказать плохого, работают. Но ведь не боги.
Немецкие бомбардировщики впервые стали долетать до Москвы через месяц после начала войны. В ночь на 22 июля прошла первая сильная бомбардировка, продолжавшаяся более пяти часов, немцы осыпали Москву зажигательными бомбами и фугасами, прокатилась волна пожаров. И так время от времени повторялось весь август и сентябрь, чаще до Москвы не долетали, наша ПВО работала успешно, но раз в неделю они прорывались и бомбили. Москвичи признавались, что привыкли к бомбежкам, которые стали частью их повседневной жизни. Следы разрушений старались как можно скорее ликвидировать, дабы не кололи глаза.
Когда в октябре Драчёв перебрался в Москву, все дни стояла тишина, а в ту неделю, что он провел в Куйбышеве, опять участились бомбежки.
— Как вас величать-то? — спросил Павел Иванович нового водителя.
— Гаврилыч, — ответил тот.
— А полностью?
— Кощеев Владимир Гаврилович. Но все зовут просто Гаврилычем или Кощеем, мне так привычнее, можете и вы тоже.
— Гаврилыч так Гаврилыч, — кивнул Драчёв. — На Кощея вы не похожи.
— Зато он бессмертный, я поэтому только за, чтобы быть Кощеем.
— А почему не по Мясницкой? — удивился Павел Иванович.
— Там сейчас хрен проедешь, лучше мы по Бульварному и там по Горького. Заодно посмотрите, как их облагородили.
Под этим словом Кощей подразумевал мешки с песком, которыми за последние дни украсили фасады зданий во избежание попадания осколков. Впрочем, на улице Горького подобные украшения появились еще в начале октября, и Павел Иванович их уже видел. Разве что теперь мешков с песком стало еще больше.
Время от времени его взгляд цеплялся за покалеченные фасады домов.
— Это что, в последние дни?
— Так точно. До Куйбышева-то не долетают еще?
— Нет пока. Так что Рогов? Как погиб?
— Ночью полез на крышу тушить зажигалку, да тут его и накрыло. Взрывной волной скинуло с крыши, вниз головой об асфальт.
— Жаль. Хороший был человек.
— Не то слово! Такие водилы, как он, на вес золота. Я тоже хороший, но он был лучше.
Напротив фасада здания Центрального телеграфа, в глубь улицы Огарёва, выстроилась длинная очередь к продовольственному магазину.
— Видать, что-то выбросили, — кивнул в сторону очереди Кощей, затормозив.
В следующее мгновение все вокруг разрезал страшный свист, грохнул чудовищной силы взрыв, облако дыма заволокло пространство, а в окно эмки кто-то ударил черным дамским ботинком.
— Мать моя! — закричал Кощей. — Живы?