Александр Щипцов – Шизоплерома (страница 2)

«Они пьют наши соки… высасывают жизнь из нашей земли… – шёпотом говорил голос, и шёпот этот казался страшнее любого крика. – Мы слабеем, чахнем… а они, эти паразиты, лишь крепнут на нашем горе».

Алекс смотрел и понимал – машина запущена. Маховик раскручивается. Он, с почти физическим наслаждением, наблюдал, как абстрактная идея обретает плоть и кровь в виде картинки и звука.

* * *

В кабинете группы «Б» воцарилась тяжёлая, давящая тишина. Креативный директор, о чём свидетельствовал его бейджик, первым нарушил её. – Ну что ж, – его тезис прозвучал неестественно ровно, будто он говорил сквозь стекло, – задача ясна. Чётко. Мрак… мракобесы. Варвары. Сильные образы. Нужно сделать, чтобы их жизнь выглядела как траур по несбывшемуся.

Работа закипела. Кто-то строчил на доске тезисы, словно заклинания: «Страх перед красотой», «Культ примитивизма», «Ненависть к изящному». Другой сотрудник, монтируя кадры обычной, мирной жизни левобережья, накладывал тревожную музыку, холодные синие фильтры, делая добрую, наивную сцену с кормлением воронёнка похожей на мрачный оккультный ритуал. Каждое действие, каждый кадр были призваны вызывать внутренний протест, чувство брезгливости. А в противовес – вставлялись кадры с того берега: сверкающие витрины, улыбающиеся лица, воспоминания о бабушке – доброй, мудрой, олицетворяющей «их» светлую культуру.

Оператор, монтировавший интервью с самодовольным архитектором с правого берега – по сценарию, героем и носителем прогресса, – морщился. Его гладкие, пластмассовые фразы о «бремени просвещения» резали слух, но именно такой контраст и требовался: утончённая ложь против уродливой, нарочито сконструированной «правды».

* * *

Вечером, в просторной квартире Настиной сестры Юлии, властители Шизоплеромы посмотрели черновой вариант. Синеватые, рваные кадры обычной жизни, поданные как репортаж из зоны отчуждения. Старуха, медленно переходящая дорогу в неположенном месте, – голос диктора язвительно комментировал: «пренебрежение правилами, архаичное неуважение к порядку». Смеющиеся подростки у подъезда – «агрессия маргиналов, демонстративная асоциальность».

В комнате повисла тяжёлая, стыдливая тишина. Даже для них, архитекторов этого нового мира, результат вышел слишком оголённым, слишком омерзительным в своей откровенности.

– Ну… как-то… с перебором, – тихо, глядя в экран, сказала Настя. – Чересчур топорно. Может, смягчить? Добавить полутонов?

– Ни в коем случае, – отрезал Алекс, но и в его словах не было прежней уверенности, лишь упрямство человека, перешедшего Рубикон и не желающего признавать, что плывёт в тумане. – Полутона – это для галерей. Здесь нужен удар тараном. Продукт… продукт должен шокировать.

* * *

Через несколько часов подготовленные ролики обеих групп – и брутально-агрессивные от «А», и язвительно-стыдящие от «Б» – вышли в эфир. Трансляция велась по всем каналам, чередуя, создавая шизофренический диалог ненависти: за призывом к «очищению от паразитов» следовало обличение «мракобесия и варварства». Две версии одной ядовитой сказки, два голоса, сливающиеся в оглушительный, диссонирующий хор, призванный соткать новую реальность – реальность Шизоплеромы, где правда и ложь поменялись местами, а единственным критерием истины стала наглая громкость убеждений.

Глава 2

Воздух над Невой застыл, густой и тяжёлый, будто пропитанный пылью олова. Сигнал, запущенный Алексом и Настей, не просто достиг цели – он взорвал изнутри хрупкий механизм Эгофрении, приведя в движение две массы, заряженные абсолютной, слепой верой. Их маршруты пролегли по трём ключевым артериям, связующим берега: Большеохтинскому мосту, мосту Александра Невского и Финляндскому железнодорожному. Казалось, сама высшая сила предоставила им эти пути для последнего парада.

На Большеохтинском мосту столкновение оказалось мгновенным и яростным. Первые шеренги эгофренийцев с левого берега, с глазами, полными священного огня, увидели перед собой таких же пустых и решительных противников с правого. Между ними не было ненависти – лишь безупречно исполняемый императив уничтожения, словно пара жерновов единого механизма, принялись перемалывать друг друга.

Тишину разорвал не крик, а сухой, костяной хруст – первый удар дубинкой, выхваченной у, застигнутого врасплох, сотрудника правопорядка. Вскоре в ход пошло всё, что оказалось под рукой: отвёртки, арматурные прутья, сорванные с перил тяжёлые цепи.

Воздух наполнился визгом, нечеловеческим и монотонным, похожим на скрежет трансмиссии огромной машины, лишённой тормозов. Свет фар выхватывал из тьмы обрывочные сцены этого всепоглощающего танца: искажённые лица, залитые кровью; летящие в пустоту фигуры; сцепившиеся в немом объятии тела, катившиеся под откос. Настоящий балет самоуничтожения, поставленный бездарным, но весьма усердным хореографом.

Среди этой каши тел мелькали мышиные формы. Сотрудники, чья программа «защиты порядка» столкнулась с указанием на «уничтожение врага», действовали с механической точностью. Раздавались оглушительные хлопки выстрелов. Вспышки света на мгновение освещали всё происходящее, придавая ему сюрреальную, стоп-кадровую чёткость. И в этой чёткости заключалась страшная истина: каждый погибший – не жертва, а заготовка нового гражданина Шизоплеромы. Так, удобряя асфальт, произрастало семя нового миропорядка.

На мосту Александра Невского бойня приобрела иной, более масштабный характер. Здесь сталкивались не просто разъярённые толпы, а две чёткие, пусть и безумные, боевые формации. С одной стороны – плотный строй, укрывшись щитами из сорванных рекламных баннеров, ощетинился длинными шестами. С другой – более хаотичная, но яростная толпа, основанная на слепой агрессии. Дисциплина против хаоса, и оба лагеря в равной степени служили одной безумной, но благородной цели.

Центром схватки стала баррикада из перевёрнутых автомобилей, пылающий костёр, вокруг которого кипела самая жестокая резня. Огнестрельное оружие у охраны правопорядка здесь применялось чаще, методичнее. Выстрелы были не случайными, а прицельными – короткие очереди, укладывающие на асфальт десятки тел. Гром выстрелов, треск разбитого стекла, лязг металла – всё это сливалось в один оглушительный гимн самоуничтожению, в симфонию, где дирижёром была сама бессмысленность.

Под ногами участников сражения образовалась скользкая жижа из крови и машинного масла. Своеобразная арена, где смерть служила не концом, а переходом. Эгофренийцы шагали по жертвенному алтарю, скользя и падая, с лёгкостью, достойной лучшего применения, не осознавая уготованной им роли в этом ритуале.

Финляндский железнодорожный мост стал местом самого мрачного и безмолвного противостояния. Здесь не было криков, лишь сдержанный свист воздуха, вырывающегося из лёгких, глухие удары, скрежет стали о камень. Эгофренийцы, многие из которых одеты в рабочие комбинезоны, сражались с холодной, почти индустриальной эффективностью, используя гаечные ключи, монтировки и пруты арматуры.

Схватки здесь напоминали не хаотичную драку, а чётко выстроенное смертоносное побоище. Фигуры, освещённые тусклым светом сигнальных фонарей, сходились в молчаливых поединках, заканчивавшихся глухим падением в чёрные воды Невы. Река принимала их беззвучно, как будто это и был ожидаемый результат рабочей смены.

И вот, в самый разгар этой бойни по методичке, сквозь общий гул пробился новый, нарастающий звук – тяжёлый, ритмичный стук стальных рельсов. С двух противоположных концов моста, точно жаканы из гладкоствольного ружья охотника, неслись два локомотива. Их прожекторы – два ослепительных, разъярённых глаза – резали туман, стремительно сближаясь. Ни сигналов, ни попыток торможения. Было ясно – это не случайность, а часть того же безумия, последний акт запрограммированного разрушения, финальный аргумент в споре, которому не хватает спорящих.

Столкновение было чудовищным. Глухой, всепоглощающий удар, где слились воедино лопнувшая сталь, взрывающиеся баллоны и стекло, превратившееся в картечь. Огненный шквал, рождённый в эпицентре, на мгновение осветил всё вокруг адским заревом: искажённые лица эгофренийцев, искорёженные конструкции моста, чёрный дым, взметнувшийся к небесам.

Грохочущая металлическая агония разнеслась по всей акватории Невы. Остовы локомотивов, сплетённые в смертельных объятиях, со скрежетом рухнули вниз, увлекая за собой в ледяную пучину десятки противоборствующих. Казалось, сам мост вздохнул с облегчением, сбросив с себя это безумие.

Сотрудники правопорядка, действовавшие как снайперы, засев на железнодорожных конструкциях, так же были сметены огненным вихрем или сброшены ударной волной в воду. Их выстрелы, ещё недавно звучавшие точно и без эмоций, смолкли во всеобщем разрушении. Даже их безупречный алгоритм не мог предусмотреть такой финал.

Каждая жертва крушения, исчезнувшая в пламени или поглощённая водной стихией – добровольное приношение на алтарь новой реальности. Эгофренийцы не погибали, они интегрировались.

Этот апокалипсический аккорд стал кульминацией битвы. После такого зрелищного финала наступившая тишина, казалась самым громким звуком на свете.

* * *

– Выключу, – сказал Алекс. – Думаю, достаточно. Он щёлкнул пультом, и экран погас, оставив комнату в давящей, густой тишине. Но он не отвёл взгляда от тёмного прямоугольника, будто всё ещё видел на нём искажённые лица, ослепительную вспышку и то, как холодная вода поглощает обломки.