Александр Щепетков – Иван Васильевич меняет Америку (страница 2)

Он посмотрел на ведьму, на дёрганого Сэма, на лик немощного князя в зерцале.

— Я согласен, — пророкотал он. — Показывайте ваши диковины. Да поглядим, чьи бояре крепче — мои или ваши.

Уховерт перевёл: «Я принимаю ваше предложение. Готов приступить к инструктажу. Давайте обсудим детали этого увлекательного проекта».

Ведьма по имени Эвелин Рид впервые за всё время едва заметно улыбнулась. Игра началась.

Глава 2. Личина дивная и слово первое

Женщина с холодными, как осенний лед, глазами, которую звали Эвелин Рид, коротко кивнула. Худосочный Сэм, чей кадык дёргался на тощей шее, будто испуганная птаха в силках, поднёс Ивану артефакт — гладкий и чёрный обруч, что змеёй лежал на его ладони.

— Сие надобно на шею возложить, государь, — пролепетал он, а уховерт в царской голове озвучил безжизненным голосом: «Прошу вас надеть это ожерелье, Ваше Величество».

Иван взял обруч. Тяжёленький, холодный. Не серебро и не золото. Камень какой-то, тёмный и гладкий, без единой царапины. От него веяло чужой, непонятной силой. Царь оглядел его с подозрением, как глядел бы на дар от крымского хана.

— А не удавит он меня во сне, этот ваш ошейник? — хмыкнул он.

Сэм побледнел.

— Что вы, государь! Он безопасен! Это… световой проектор!

Уховерт перевёл и его лепет, и царское рычание. Женщина-ведьма лишь нетерпеливо постучала пальцем по своей наручной бляхе. «Не тратьте наше время, царь. Надевайте».

Что ж, игра так игра. Иван сам защёлкнул обруч на шее. Ничего. Не давил, не жёг. Лишь лёгкий холодок пробежал по коже.

— А теперь погляди в зерцало, — попросил Сэм.

Иван повернул голову к чёрному стеклу. И там, в его глубине, началось преображение. Его лицо, лицо государя всея Руси, стало таять, как восковая свеча. Густая борода втянулась в подбородок, орлиный нос съёжился, тёмные власы на голове поредели и обратились в седой пух. Кожа, опалённая ветрами и походным солнцем, стала дряблой и бледной.

Он протянул руку к своему лицу. Пальцы нащупали знакомую жёсткую щетину бороды, ощутили шрам над бровью, полученный в молодецкой забаве. Его лицо было на месте. Но в зерцале на него смотрел чужой, немощный старик. Морок! Настоящий, искусный морок, какого и лучшие колдуны не сотворят. Он видел своё отражение, но это был не он.

— Личина… дивная, — выдохнул царь, не в силах отвести взгляд. Он пошевелил бровями — старик в зерцале сделал то же. Он оскалился — и сухие губы старика скривились в жуткой ухмылке.

— Голографическое поле сканирует вашу мимику и в реальном времени проецирует на неё модель лица президента, — затараторила ведьма Эвелин. Уховерт старательно выводил её колдовские заклинания. — Поле преломляет свет вокруг вашей головы. Никто не увидит подмены. Для них вы — это он.

Иван отвернулся от зерцала. Чувство было престранное, будто душу его одели в чужую, поношенную одежду.

— Ладно, — буркнул он. — С личиной управились. Но язык-то мой они как разуметь будут? Я по-ихнему не говорю, и не собираюсь.

Сэм указал на уховерт в его ухе.

— Сие устройство работает в обе стороны, государь. Оно будет слушать вашу речь и переводить её для нас. А нашу речь — переводить для вас. Но есть одна тонкость…

— Какая ещё тонкость? — нахмурился царь.

— Мы его немного… настроили. Для смягчения. Ваша манера речи… она слишком… прямая для нашего времени.

Иван фыркнул. «Прямая»! Да они просто изнежились в своих стеклянных палатах.

— Ну, и как же звучит моя «прямая» речь в вашем переводе? А ну, смерды, сказывайте толком, что затеяли, а не то на кол посажу! — рявкнул он, нарочно сгущая краски.

Сэм и Эвелин уставились на небольшой экранчик, где бежали письмена. Лицо Сэма стало совсем несчастным, а вот ведьма, к удивлению Ивана, едва заметно дёрнула уголком рта.

— Что там? — потребовал он.

Сэм прокашлялся и зачитал перевод с экранчика, будто дьяк, оглашающий царский указ:

— «Дорогие господа, будьте любезны, объясните суть вашего плана более детально, пожалуйста, так как я испытываю некоторую обеспокоенность».

Иван уставился на него. Потом на ведьму. И вдруг его разобрал смех. Громкий, раскатистый, государев смех, от которого, бывало, бояре вжимали головы в плечи. Он хохотал до слёз, до колик в животе. Эти колдуны! Эти забавные, нелепые люди! Они создали машину, что ворует царей из прошлого, накладывает на них чужие личины, но боится простого, прямого русского слова! Они превращали его грозный рык в мышиный писк!

— Ох, потеха! — вытирая слёзы, выговорил он. — Ну, уморили, ироды! Что ж, коли так, дело, может, и выгорит.

И тут чёрное зерцало снова засияло. Царский смех оборвался.

На стеклянной глади появился тот самый старик, чью личину Иван теперь носил незримо. Он сидел в кресле, в палате, что была богаче темницы Ивана, но всё равно выглядела казённо. За окном виднелись деревья и какая-то белая башня. Он выглядел ещё более усталым, чем Иван его себе представлял. Плечи опущены, глубокие морщины избороздили лоб, а под глазами залегли тёмные тени. Но взгляд… взгляд был прямой и честный. Взгляд правителя, несущего свою ношу.

Он заговорил, и уховерт зашептал царю в ухо его слова:

«Ваше Величество… Царь Иван… Простите за этот… необычный способ знакомства».

— Ты — их князь? — спросил Иван, подходя ближе к зерцалу.

«Да. Я президент Соединённых Штатов. И я знаю, о чём прошу. Моя страна, которую я люблю, больна. Её пожирают изнутри жадные и слабые люди, наши бояре… лоббисты, главы корпораций, карьеристы в правительстве. Они спорят о глупостях, делят шкуру неубитого медведя, пока наш общий дом горит».

Иван слушал молча. Как знакомо. Ох, как знакомо! Сколько он таких бояр перевешал, пересажал, в монастыри сослал. А они всё лезли и лезли, как сорняки на доброй пашне.

«Мне не хватает сил… или жёсткости, чтобы всё исправить», — продолжал старик, и в голосе его слышалась горькая правда. — «Система, которую мы строили веками, стала слишком сложной, неповоротливой. Она связывает меня по рукам и ногам. А вам… вам хватит. Я видел хроники. Вы строили государство из хаоса. Вы не боялись принимать решения. Я не прошу вас быть мной. Я прошу вас быть собой, но в моей личине».

Он подался вперёд, и его выцветшие глаза, казалось, заглядывали Ивану прямо в душу.

«Прошу вас, помогите. Не ради меня. Ради моего народа, который заслуживает лучшей доли. Наведите порядок. Используйте свою волю, свою хватку. А потом эти люди, — он кивнул куда-то за пределы зерцала, — вернут вас в ваше время, в ваш миг. Это просьба одного правителя к другому. Старшего по летам, но младшего по духу».

Он замолчал. И Иван поверил ему. Поверил этой вселенской усталости в его глазах, этой боли за свою землю. Он был правитель, который признал свою слабость. А признать слабость — для этого нужна великая сила. Он не мог справиться со своими боярами. А Иван мог. Он всю жизнь только этим и занимался.

Это была уже не просто потеха. Это было государево дело. Вызов, брошенный ему самой судьбой через века. Прийти в чужую державу, что погрязла в смуте, и показать им, что такое настоящая царская власть. Стать для их князя тем, кем был для него его верный Малюта — твёрдой рукой, что не дрогнет.

Иван расправил могучие плечи, чувствуя, как по жилам разливается былая удаль.

— Быть по-сему, — твёрдо сказал он, глядя на старика в зерцале. — Передай своему князю, Сэм. Я помогу. Пусть готовит свои палаты. И пусть трепещут его бояре. Царь идёт.

Сэм, переведя дух, тут же передал президенту ответ Ивана Грозного:

«Согласие подтверждено. Мистер Президент, он принимает ваше предложение. Он готов приступить к исполнению обязанностей и просит подготовить для него Белый дом».

В глазах старика на мгновение блеснула искра надежды. Он устало кивнул. Ведьма Эвелин, попрощавшись с главой государства, выключила зерцало.

— Отлично, — бросила она. — У нас мало времени. Этап второй: инструктаж. Добро пожаловать в двадцать первый век, господин Царь.

Глава 3. Палаты Овальные и первый указ

В Белый дом, как оказалось, не входили с парадного крыльца под звуки труб. Ивана, государя всея Руси, обрядили в какой-то мешковатый синий балахон с капюшоном, нацепили на нос тёмные очки-кругляши и повезли в брюхе железного короба, что вонял гнилой капустой и старым тряпьём. Ехали, качаясь, будто в худой телеге по весенней распутице.

— Это для скрытности, государь, — шептал рядом Сэм, который, кажется, боялся даже собственной тени. — Въезжаем через хозяйственный подъезд.

«Это стандартная мера безопасности, Ваше Величество. Мы используем служебный вход, чтобы избежать внимания прессы».

«Хозяйственный подъезд»! Царя — через задний двор, как кухарку с провизией! Душа государева кипела, но он молчал. Игра есть игра. Сначала ты ползёшь в нору, чтобы потом взобраться на самую вершину.

Вышли они в каких-то подземельях, в длинных, тускло освещённых коридорах, что пахли пылью и сыростью. Поганые норы, не иначе. Но потом их подняла вверх самодвижущаяся клеть, и двери отворились в иной мир.

Терем был велик, да нелеп.

Всё блестело, всё в позолоте, как у заезжего купчины, что дорвался до денег. Стены обиты шёлком с узорами, под ногами — ковры мягкие, в палец толщиной. На стенах висели лики — не святых, а каких-то бояр в старинных одеждах, все с постными, важными лицами. Но духа во всём этом не было. Ни запаха ладана, ни запаха воска от свечей, ни скрипа половиц, помнящих шаги предков. Казёнщина, хоть и богатая. Душа тут не жила.