Александр Сафонов – Психология (страница 3)

Научное и житейское психологическое знание не уничтожают друг друга, а сосуществуют и постоянно пересекаются.

Иногда они даже соединяются в одном человеке. Бывает так, что человек начинает разбираться с собственной жизнью уже не только через смутные ощущения, но и через психологические понятия. Он пытается понять причину своих реакций, привычек, страхов, повторяющихся внутренних сценариев. Иногда это движение становится актом самоспасения. Иногда, наоборот, опасным соблазном тотального саморазбора. Но сам факт остается: человек очень часто приходит в психологию не из любопытства, а из боли. Не потому, что захотел узнать новую теорию, а потому, что старый способ жить перестал его удерживать.

Иногда бывает и наоборот. Житейское наблюдение оказывается настолько точным, что позже становится основой научного понятия или метода. Сначала человек замечает странную закономерность в жизни, например то, что попытка любой ценой избавиться от симптома иногда только усиливает его. Потом психолог формулирует это уже не как бытовую фразу, а как принцип, с которым можно работать в терапии. Сначала в языке живет смутная правда, потом наука находит для нее более ясную форму.

Есть и третья форма встречи жизни и науки. Научный язык постепенно проникает в повседневность и становится способом понимать собственную жизнь. Так в обычную речь входят слова, которых раньше в ней не было: стресс, травма, защита, тревога, самооценка, мотивация, личностный рост, границы. Иногда этот язык помогает видеть точнее. Иногда превращается в модный набор ярлыков. Но сам процесс неизбежен: человек ищет слова, которые позволят ему сказать о себе не только бытово, но и чуть более строго.

И все же тут важно не впасть в новую иллюзию.

Научный термин сам по себе еще не означает понимания.

Человек может заменить фразу со мной что-то не так на фразу у меня стресс и действительно стать точнее. А может просто переименовать свою растерянность. Может сказать это мой комплекс и таким образом сделать первый шаг к самопониманию. А может использовать слово как красивую ширму, за которой ничего не изменилось. Наука не спасает магией собственного словаря. Она помогает только в одном случае: если человек действительно хочет не прикрыться словом, а увидеть за ним устройство собственной жизни.

Пожалуй, именно в этом и состоит главная сложность психологии как науки.

Она стремится быть строгой, но работает с тем, что не сводится к одной строгости. Она хочет проверять, но не может делать вид, что перед ней объект без внутреннего мира. Она нуждается в понятиях, но постоянно сталкивается с тем, что человек больше любого термина о нем. Она пытается стать точной, оставаясь наукой о том, кто способен возражать, сопротивляться, молчать, искажать, прятаться, догадываться, фантазировать, верить в невозможное и разрушать самые аккуратные схемы именно потому, что он живой.

Психология, вероятно, никогда не станет простой наукой о человеке, и именно в этом ее достоинство.

Но это не значит, что его нельзя понимать. Это значит только одно: понимать его придется честнее и медленнее.

Если собрать смысл этой главы в одной формуле, она будет звучать так: житейская психология нужна нам, чтобы жить среди людей, но научная психология нужна нам, чтобы не потеряться среди собственных иллюзий.

Практика. Тест-ловушка на ложную ясность

Попробуйте короткий опыт. Не ищите «правильный» ответ. Здесь важнее заметить, где вы слишком быстро переходите от впечатления к выводу.

Отметьте, какие из фраз ниже вам хотелось бы принять сразу, без уточнений:

1. Если человек молчит, значит ему нечего сказать.

2. Если я много раз попадал в похожую ситуацию, значит я уже хорошо понимаю ее механизм.

3. Если я могу назвать свое состояние одним словом, значит я уже понял, что со мной происходит.

4. Если чье-то поведение выглядит очевидным, значит первое объяснение, скорее всего, и есть верное.

5. Если я прожил трудный опыт, значит я автоматически сделал из него знание.

Теперь вернитесь к тем пунктам, с которыми внутренне согласились быстрее всего, и задайте к каждому три уточнения: что еще здесь могло влиять, каких данных мне не хватает, и не подменяю ли я понимание знакомым ярлыком.

Этот маленький тест нужен не для самокритики. Он нужен для того, чтобы почувствовать главный нерв главы: ложная ясность почти всегда появляется раньше настоящего понимания.

Глава 2. Можно ли изучать сознание

Есть вопросы, которые кажутся простыми только до тех пор, пока ты не пытаешься ответить на них честно.

Например: что происходит у меня внутри, когда я думаю, чувствую, выбираю, вспоминаю, сомневаюсь, пугаюсь, понимаю или внезапно ловлю себя на мысли, что уже несколько минут разговариваю сам с собой?

Обычно нам кажется, что с этим все ясно. Каждый человек знает, что у него есть внутренний мир. Не нужно никому доказывать, что мы переживаем, замечаем, осознаем, представляем, хотим, боимся, оцениваем. Все это слишком близко, чтобы в этом сомневаться. Но психология как наука появляется не в тот момент, когда человек признает наличие внутренней жизни. Она появляется в тот момент, когда задает более неудобный вопрос: а можно ли все это изучать так же строго, как мы изучаем все остальное?

И вот здесь начинается одна из самых трудных развилок в истории психологии.

Когда человек просто живет, ему нужна не теория, а способность действовать. Жизнь требует решимости. Мы почти никогда не имеем полной информации о себе, о других, о будущем, о последствиях, о смысле происходящего. И все же нам приходится выбирать. Иногда быстро, иногда вслепую, иногда с риском. Если в такие моменты ждать абсолютной ясности, можно не начать жить вообще. В этом смысле жизнь держится не на завершенном знании, а на готовности принять решение в неполной картине мира. Именно поэтому человек так часто объясняет свои поступки уже после того, как они совершены. Сначала он действует, потом достраивает смысл.

Познание устроено иначе.

Оно начинается там, где решимость становится даже немного опасной. В науке нельзя просто выбрать версию, которая тебе нравится, и остаться довольным собой. Здесь нужен другой внутренний жест. Не решимость, а сомнение. Не красивое слово, а проверка. Не уверенность, а готовность остановиться и спросить: а точно ли это так, или мне просто хочется, чтобы это было так?

Рене Декарт поставил этот вопрос радикально. Он словно предложил человеку снять с себя все привычные гарантии и начать сначала. Можно ли сомневаться в готовом знании? Да, потому что люди ошибаются. Можно ли сомневаться в чувственных данных? Да, потому что восприятие знает иллюзии. Можно ли сомневаться даже в том, как нам дан внешний мир? Для науки - да, потому что сам факт переживания мира еще не равен строгому знанию о нем. И тогда остается только одна точка, которую нельзя выбить из-под ног: сам факт того, что я сейчас сознаю, мыслю, сомневаюсь, переживаю. Для психологии важнее не школьная известность этой формулы, а вывод из нее: сознание оказывается условием познания. Не вещью среди вещей, а тем, с помощью чего вообще становится возможным всякое знание.

Формула звучит красиво, но для психологии из нее сразу вырастает проблема.

Потому что отсюда возникает жесткий парадокс. Если сознание есть условие познания, то как мы вообще собираемся сделать его предметом познания? Как изучать то, с помощью чего ты уже изучаешь? Как вынести наружу то, чем ты сам сейчас смотришь? Если говорить грубо, но точно, проблема звучит так: глаз может видеть мир, но не может так же просто увидеть самого себя. Нужен обходной путь.

Именно поэтому для Декарта строгой науки о сознании в привычном смысле почти не было. Сознание слишком целостно, слишком вплетено в сам акт познания, чтобы его можно было взять в руки как внешний предмет. Отсюда и философский скепсис: не является ли наука о сознании попыткой вытащить себя из болота за собственные волосы?

Психологии сначала пришлось доказать, что ее предмет вообще можно выделить. Если сознание нельзя схватить как внешний предмет, остается другой ход: искать в нем такую способность, которая позволит ему хотя бы частично становиться доступным самому себе.

Такую способность Джон Локк назвал рефлексией.

Это слово потом будут использовать в самых разных смыслах, иногда слишком свободно, но в исходной точке идея была простой и сильной. Есть впечатления, которые приходят к нам извне: мы слышим, видим, чувствуем, замечаем мир. А есть еще одно движение ума, направленное уже не на внешний предмет, а на собственные состояния. Я могу не только видеть красный цвет, но и заметить, что я сейчас его вижу. Могу не только переживать страх, но и поймать себя на этом переживании. Могу не только думать, но и обратить внимание на сам факт своего мышления. Именно эта вторая линия и открывает для психологии первый реальный шанс.

Небольшой, неидеальный, но достаточный, чтобы начать. Сознание уже не выглядит как сплошная неделимая тайна. В нем обнаруживается способность обращать часть внутренней жизни на другую часть. Не все целиком, не сразу, не без искажений, но все же. И именно здесь позже возникает метод, который станет главным для классической психологии сознания: интроспекция.