Александр Сабов – «Экс» и «Нео»: разноликие правые (страница 6)

— Конечно, лично мне ближе был де Голль. Но Жана Мулена ликвидировали именно потому, что видели в нем если и не совсем «красного», то потенциально близкого к ним, в этом сомнений нет. Арди и Барбье исполнили волю тех, кто боялся, чтобы Франция не стала левой после войны.

В 1979 году Альтмана-Барбье разыскал в Боливии человек, чье имя ему ни о чем не говорило: Мишель Гольдберг-Койо. Гость представился французским журналистом и умолчал о действительной причине, которая привела его на край света: он решил отомстить за отца, которого замучил в 1943 году лионский палач. Мишель Гольдберг-Койо напечатал об этой встрече репортаж:

— Почему французы так ненавидят меня? — спросил Барбье на прекрасном испанском языке. — Я на них не в обиде. Мой сын женился на француженке, я до сих пор переписываюсь с офицерами из дивизии «Карл Великий»[12], несколько лет назад я даже с удовольствием побывал транзитом в аэропорту Орли… Не кажется ли вам, что сейчас существуют более важные и актуальные проблемы, чем та война, о которой я перестал думать, как только сдал оружие? Вьетнам, например. Мы были предвестниками борьбы против большевизма. Посмотрите, где они сейчас! Если бы американцы не заставили нас проиграть ту войну, этого бы никогда не случилось.

В беседу вступает его сообщник:

— Но, Клаус, почему они к тебе все так пристают с этим? Ведь ты же был в Лионе всего лишь оберштурмбан-фюрером.

Эти слова задели Альтмана за живое:

— Правильно, но я имел больше власти, чем какой-нибудь генерал, и потом: я находился в столице Франции, которая еще сопротивлялась. Я изменил ход истории, арестовав Жана Мулена.

— К черту эти старые истории! — сказал Барбье в другом своем интервью там же, в Боливии. — Если бы не было борьбы за влияние между коммунистами и голлиста-ми, Арди не выдал бы мне Мулена!

Когда в феврале 1983 года Барбье был доставлен во францию, на экране телевизора возник жмурящийся от света, постаревший, неопрятный Арди. Вот одно из его интервью той поры:

— Так в каком же качестве присутствовали вы на совещании в Калюире?..

— Мне приказали там быть.

— Кто? Обри?

— Нет, не Обри… Один генерал… Я не могу пока назвать его имени, потому что он и сегодня играет политическую роль.

— Вам, стало быть, поручили наблюдение за этим совещанием?

— Вот именно… Вы же знаете, что Мулен хотел объединить все Сопротивление под эгидой коммунистов… Французы чудаки. Они не понимают, что такое Москва. Будь я помоложе и поздоровее, я сейчас отправился бы в Афганистан драться с русскими…

Таких, как Арди, донельзя обеспокоили появление Макса во Франции, его авторитет в Сопротивлении, легко угадывавшееся в нем будущее политическое лидерство.

Когда отшумели процессы Арди, он стал напоминать о себе романами. Вечная их тема — тяжкий выбор одиночки, сведение счетов, месть. Один из романов — «Горькая победа» — даже экранизировал Голливуд.

С тех пор как удалось установить идентичность боливийского гражданина Клауса Альтмана и «лионского мясника» Клауса Барбье, он во всех интервью своим сообщником по поимке Жана Мулена неизменно называл Рене Арди — Дидо. В 1972 году с целой свитой газетчиков Арди прибыл в Боливию для объяснения со своим смертельным другом-врагом. Они встретились. Их фотографировали вместе. Диспут был назначен на следующий день. Но на диспут не явился Барбье. Загадка Калюира не прояснилась.

А она была и остается причиной такой, прямо скажем, всемирной известности нацистского преступника № 239. Если объединение всех отрядов Сопротивления явилось историческим переломом в судьбе голлизма, то, обезглавив Сопротивление, по голлизму нанесли тяжкий — правда, уже запоздавший — удар. Это был удар и по левым патриотическим силам Франции, чья активность в Сопротивлении, конечно же, предполагала их ключевые позиции в послевоенном политическом устройстве страны.

После доставки Барбье во Францию ЦРУ США запросило разрешения «снять показания» с Барбье. Просьба эта не была отклонена. В ответ лишь были выставлены два условия: задать не более 30 вопросов в письменном виде с предварительным вручением их списка судье, который вел дело преступника № 239; очная ставка должна была пройти в присутствии французского чиновника, владеющего английским языком… Вот вы и отомщены, комиссар Биб из сыскной полиции! Ведь это почти те же самые «условия», которые трижды продиктовали комиссару Бибу американские разведорганы в 1948 году, когда значение тайны Калюира в полной мере открылось французам и вызвало у них кроме жгучего интереса еще и жгучую боль.

«…Но зачем было сопротивляться? — вопрошает Филипп Харцер в упомянутой уже книге. — Какое ни было бы у нас правительство, а оно заключило с Гитлером мир. Мы официально не были в состоянии войны. У нас даже не было гаулейтеров, как в других сопротивляющихся и порабощенных странах! Чем иным обернулось бы для нас всеобщее сопротивление, как не настоящей войной на радость Москве?»

То же самое, чуть ли не слово в слово, говорил и Арди…

Эти голоса не смолкают доныне. Слушая их, начинаешь понимать, что загадка Калюира — это загадка обстоятельств, но не мотивов. Антиголлизм, антикоммунизм, антисоветизм были побудительными мотивами и палачей, и предателей, и коллаборационистов. И, конечно, их укрывателей.

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ПАЛАЧА

Повсюду — на столах, на подоконниках, в шкафах — хранились папки на нацистских преступников. «Здесь собрано уже свыше 150 тысяч документов, — сказал мне парижский адвокат Серж Кларсфельд. — Но моя контора — еще и маленький копировальный комбинат: отсюда мы рассылаем досье в правительства и парламенты, в суды и в общественные организации разных стран».

Как и при моем первом визите к адвокату, на столе находилась фотография — мальчишка примерно трех лет. Это старший сын Кларсфельдов, Арно. Фотографии уже скоро два десятка лет» так что теперь это уже взрослый молодой человек.

— Ваш отец погиб в Освенциме?

— Да. По пути в лагерь партия арестованных» в которой он находился, провела одну ночь в тюрьме Монлюк. Здесь пытал и убивал людей Барбье… И вот сорок лет спустя он сам оказался заключенным в той же тюрьме. Я как адвокат поддерживаю гражданский иск к нему. Знаете, что меня поразило на первом свидании? Он же не изменился! Никакого сочувствия к замученным жертвам, ни тени раскаяния в голосе, во взгляде. Семь из восьми инкриминируемых ему обвинений в преступлениях против человечества он «вспомнил». Но одно — отправку в концлагерь целого детдома из Изье — «забыл». Понимает: за это грозит особо серьезная кара…

Именно благодаря неустанным розыскам адвоката Кларсфельда в обвинительный акт против Барбье попал отчет, подписанный им, шефом гестапо Лиона, 7 апреля 1944 г.:

«Сегодня утром ликвидировали детский приют в Изье. Арестован 41 ребенок в возрасте от 3 до 13 лет. Кроме того, удалось задержать весь персонал в составе 10 человек. Их отправка в Драней произведена 7.4.44».

Драней — французский концлагерь, откуда заключенных детей отправили в крематории Освенцима.

Вчитавшись в списки детей из досье Сержа Кларсфельда, я поразился: большинство из них родилось в России и Польше! Тут были также маленькие французы, бельгийцы, австрийцы, немцы, алжирцы… Самым младшим было по 3 года, самым старшим — 13… Потрудился ли шеф гестапо хотя бы прочесть этот список? Видимо, да, ибо почему-то посчитал нужным даже разграничить детей и сопровождавших их воспитателей. «Мирон Златин, агроном, родившийся в 1904 году в России…» Как узнаешь теперь путь и судьбу этого человека, любившего детей и только за это сделавшегося жертвой Клауса Барбье?..

Но вернемся к преступнику.

Сын школьного учителя Клаус Барбье родился в 1913 году, уже в двадцать лет вступил в гитлерюгенд, в двадцать два был принят в СС, в 25 стал членом нацистской партии, в 27 направлен в Гаагу и Амстердам в отдел по делам евреев полиции безопасности ЗИПО-СД. Когда он появился в Лионе, ему еще не было 30. Есть свидетельство, что Барбье собственноручно расстрелял двести человек за один день.

Как оценивались такие «подвиги» в «третьем рейхе»?

Вот характеристика на унтерштурмфюрера гестапо Клауса Барбье от 15 октября 1940 г.:

«Расовая принадлежность: скорее к западной расе[13].

Личное поведение: тверд, непреклонен.

Поведение на службе и вне службы: дисциплинирован, безупречен.

Характер: любит жизнь, правдив, хороший товарищ.

Интеллектуальные способности: надлежащие.

Культура и воспитание: хорошие.

Особые примечания: усердный и преданный сотрудник.

Слабости: никаких».

Эта эсэсовская характеристика оставалась в силе для Клауса Барбье всю войну. И после войны тоже! Первая ныне известная нам американская аттестация Барбье датируется 1946 годом и принадлежит Роберту Тейлору, руководившему четвертым региональным управлением контрразведки в г. Меммингене:

«Барбье произвел на меня впечатление прямолинейного человека как в смысле выражаемых им мнений, так и по характеру. Он абсолютно лишен нервов и страха. Он решительный антикоммунист и идейный нацист». И вывод: «По-моему, лучше использовать его в качестве информатора, чем просто содержать в тюрьме».

Вот каким образом объясняется этот странный парадокс: в то время как американские службы по денацификации Германии, одолеваемые запросами французов, продолжали разыскивать нацистского преступника № 239, он, устроившись на служебной вилле с флагом США, уже работал на новую «родину»! Под его началом оказалось около ста агентов, рассеянных в Чехословакии, Югославии, Румынии, Франции, проникших по заданию американцев в германскую и французскую компартии. Но главная услуга, оказанная Барбье новым хозяевам, состояла в другом. Вместе с эсэсовцами Отто Скорцени, Леоном Дегрелем и пилотом люфтваффе Гансом-Ульрихом Рюделем он сколотил в американской зоне оккупации подпольную организацию СС «Розовая сирень». Когда ее комплектование было закончено, американская контрразведка решила перейти к арестам. Нечего и говорить: то была лишь удобная форма привлечения нацистов к сотрудничеству, о чем мечтали и сами руководители «розовой сирени»! Было задержано 70 крупных эсэсовцев — вся подпольная группа, кроме одного ее члена, в документах контрразведки сохранилось указание, написанное чьей-то рукой: «Лицо, против которого ничего не следует предпринимать, обозначено в списке под номером три».