Александр Сабов – «Экс» и «Нео»: разноликие правые (страница 8)

Но именно этим путчем, организованным с таким знанием дела, Клаус Барбье подписал себе приговор. Крышка, которой военно-фашистская хунта надеялась придавить бурлящий котел Боливии, через два года слетела снова. Хрупкая демократия вернулась в страну. Вновь президентом был избран Эрнан Силесо Суасо, возвратившийся из ссылки. Президент, конечно же, помнил, что в 1957 году, будучи вице-президентом тогдашнего демократического правительства, именно он подписал декрет № 75075, благодаря которому Клаус Альтман сделался полноправным гражданином Боливии. Он мог теперь убедиться, к чему это привело: четверть века спустя натурализовавшийся эсэсовец осуществлял не только местные перевороты, но и планировал их в масштабах всего континента.

О многом заставляет задуматься такой факт: с 1950 по 1975 год, как сообщала американская журналистка Пенни Лерну в книге «Стон людей», в США прошли выучку более 70 тысяч военных и полицейских чинов из латиноамериканских стран. Опасную деятельность Барбье пресекла выдача его Франции, хотя и в Боливии небо вопиет о совершенных им злодеяниях. «Раньше жертвой палача Лиона был французский народ, теперь им стал народ боливийский…» — заявил Национальный комитет защиты демократии этой страны. «Остается лишь сожалеть, — сказал мне Серж Кларсфельд, — что правосудие двух стран не составило совместный обвинительный акт». Процесс в Лионе в равной мере мог и должен был стать судом над старым и новым фашизмом.

В досье адвоката Кларсфельда мое внимание привлекла фотография четырех мужчин, снявшихся на фоне самолета.

— Вы? — спросил я, показав на полного увальня в очках; он стоял вторым слева.

— Ну, я, — сказал Кларсфельд. — Слева от меня пилот, а справа Режис Дебре и Густаво Санчес Салазар, мои друзья. Это было в Чили в 1973 году: мы решили похитить Клауса Барбье и зафрахтовали для этого самолет.

Я ахнул: похитить?! Не могу себе представить этого респектабельного адвоката в такой роли. Кларсфельд снимает очки, трет стекла, щурится, обдумывает ответ:

— Видите ли, для нас цель охоты за нацистами — не расправа, не месть, а разоблачение и предание их суду. Так вот, когда и после поездок Беаты Боливия все равно отказала Франции в выдаче Барбье, мы решили действовать. Режис Дебре познакомился в Чили с беженцами из Боливии. Так мы подружились с Густаво Санчесом Салазаром. Он приехал в Париж. Вчетвером мы засели за план. Нам с Беатой досталось нелегкое дело: собрать 5 тысяч долларов для покупки автомобиля в Боливии. Густаво Санчес взялся подготовить нужные контакты в стране. Мы намеревались перехватить Барбье на каком-нибудь загородном маршруте и помчаться в условленное место, где сел бы вызванный по рации самолет. Из Чили — на корабль и во Францию. Все было продумано…

— Коль скоро вы зафрахтовали самолет, значит, операция уже началась? Что же помешало?

— Переворот в Чили, — ответил Кларсфельд — Пиночет. Все рухнуло в один день.

Через десять лет «заговорщики» пошли другим путем. Узнав, что в Боливии пришло к власти демократическое правительство Эрнана Силеса Суасо и что их друг Густаво Санчес Салазар стал заместителем министра внутренних дел, Серж Кларсфельд отправился в Елисейский дворец к советнику президента Режису Дебре. «Настал момент действовать», — сказал он.

Между Францией и Боливией по-прежнему не было соглашения о выдаче преступников, и Санчес Салазар начал с того, что добился решения Верховного суда страны о лишении Барбье боливийского гражданства ввиду того, что оно было получено незаконно — на фальшивое имя. В январе 1983 года президент страны вызвал посла ФРГ. Нет, в Западной Германии меньше всего желали бы высылки нацистского преступника именно сейчас. «Надеюсь, — сказал посол Гельмут Хофф президенту, — вы отнесетесь с пониманием к нашей ситуации: в марте начинаются выборы в бундестаг, и правительству Коля это будет весьма некстати».

Боливия выслала Барбье во Французскую Гвиану. Там уже ждал самолет, взявший курс на Лион.

В самолете Барбье дал интервью: он ни в чем не раскаивается, ни в чем не виноват. Он всего-навсего честно выполнял свой «солдатский долг».

Да, слабостей — никаких… Эсэсовская характеристика оставалась в силе и 40 лет спустя.

Я перевернул последнюю страницу «дела Барбье». Напряжение, отразившееся на лице адвоката Кларсфель-да, заставило меня внимательно вчитаться в следующий документ.

«Конфиденциально. Секретно. 7 ноября 1963 г.

Главному комиссару полиции, шефу службы безопасности вооруженных сил Франции в Баден-Оос, ФРГ.

Честь имею сообщить вам, что Федеральное управление по розыску преступников войны в Людвигсбурге недавно навело справки относительно причастности к убийствам евреев во Франции, Польше и Германии бывшего шефа полиции безопасности и СД в Лионе Клауса Барбье, он же Виллмс.

Вот что нам стало известно о нем:

После поражения Германии в 1945 году Барбье немедленно поступил на службу в американскую контрразведку в Мюнхене, которая обеспечила ему прикрытие, как «коммерсанту».

С 1961 или 1962 года местопребыванием Барбье, как установлено, служит Боливия, Ла-Пас, где к нему присоединилась и его жена Регина, урожденная Виллмс.

В Боливии Барбье также обеспечено «коммерческое» прикрытие силами использующих его разведывательных управлений США и ФРГ — ЦРУ и БНД.

Он состоит в постоянной переписке с четырьмя членами своей семьи, проживающими в г. Трее…

Считаю желательным:

— направить настоящий рапорт в военный трибунал Лиона, а также в Главное управление национальной безопасности в Париже;

— сделать запрос в уголовную полицию Главного управления национальной безопасности о сборе всей наличной или доступной информации о преступлениях, совершенных Барбье;

— уведомить Главное управление охраны территории и Службу внешней документации и контрразведки о местопребывании Барбье в Ла-Пасе, где им манипулируют ЦРУ и БНД;

— установить почтовый, а по возможности и телефонный надзор за четырьмя членами семьи Барбъе-Виллмс по трем известным адресам в Треве, так же как за корреспонденцией до востребования на их имя.

Начальник службы армейской безопасности Палатина-Ландау

А. Батто».

— Но это значит… — сказал я.

— Да, — отозвался Кларсфельд глухо. — Меня глубоко ранил этот документ. Я несколько лет даже не хотел предавать его гласности. И только когда Барбье оказался во Франции, решил: французы должны знать.

— Но это значит, что… — опять начал я.

— Это значит, что де Голль, находясь в Ла-Пасе в 1967 году, знал, что Барбье там. И Помпиду, обращаясь к президенту Боливии после того, как мы разоблачили Барбье, тоже знал это — раньше нас. Сожалею, но таковы факты: Франция предпринимала официальные демарши, только когда тайное становилось явным.

Мы замолчали, но думали явно об одном.

— Это документ армейской спецслужбы… — сказал я.

— Хотите сказать, что его могли утаить даже от президента? Возможно, очень возможно. Как это ни плохо, это уже немного лучше… — Он засмеялся и спросил: — А помните? Ведь когда вы пришли сюда в первый раз, нас одолевали несколько другие заботы.

Да, я помнил; об этом напоминала мне и фотография на столе адвоката.

ЗМЕЙ И ЗМЕЕЛОВ

Все это было не так уж давно.

Фотографию сына Кларсфельдов (Арно) — ему и тогда, как теперь, на ней было все те же три годика, — я заметил на столе адвоката еще в мой первый визит к нему. Это было в 1978 году. Париж терроризировала фашистская банда, мстившая за разоблачение обер-штурмбанфюрера СС Иоахима Пайпера. Посреди бела дня взлетел на воздух автомобиль Кларсфельда. В машине, к счастью, никого не оказалось. Точно так же и в тот первый мой приход к нему адвокат положил на стол папку с документами: «Иоахим Пайпер». Я открыл ее. Сверху лежало написанное от руки печатными буквами такое письмо:

«Мадам Беата Кларсфельд, кто убил нашего друга Пайпера? Сначала мы подумали на коммунистов. Но у них не было никакого интереса его убивать, да они для этого и слишком трусливы. Нет-нет, это дело рук вашей дорогой Лиги[16], мадам Кларсфельд. Наша группа действия постановила следующее:

1. Вы немедленно прекращаете преследовать наших друзей, особенно Курта Лишку. Они тоже имеют «право на жизнь».

2. Вашей ноги никогда больше не будет в Германии, отныне въезд в нее вам воспрещен.

3. До 31 декабря вы переведете на счет семьи Пайпера сумму в 300 тысяч западногерманских марок. Если вы откажетесь это сделать… придется тогда семьям Клар-сфельдов и Кунцелей плакать над одной могилой… А мы обещаем не надругаться над этой могилой из уважения к вашей бедной матери, ибо она-то как раз заслуживает называться немкой».

Подпись: «Группа Иоахима Пайпера». И вместо печати — свастика.

Писем с угрозами был уже добрый десяток, и они продолжали поступать.

«Ты прячешься за спиной коммунистов, но это ты и твоя еврейская банда убили немецкого полковника. Месть не промедлит… Убирайтесь в Израиль и оставьте Францию христианам. Шарль Мейнье».

Этот Шарль Мейнье, конечно же, знает, что для Сержа Кларсфельда Франция такая же родина, как для него, а Беата не только немка, но и лютеранка… Незаметным для хозяев движением я повернул фотографию их сына так, чтобы взгляд его был устремлен не на этот страшный ворох угроз, а на окно, залитое, как на картинах импрессионистов, светом летнего парижского дня.