Александр Рыжков – Тайны старого дома (страница 9)
Он подошел к Вариной кровати и заглянул в ее рисунок. На белом листе углем было нарисовано нечто. Это напоминало то ли растрепанный стог сена с ручками и ножками, то ли пухлого кота, вставшего на задние лапы. Глаза у существа были огромными, круглыми, как блюдца, а вместо носа торчала какая-то картофелина. В одной когтистой лапке существо держало нечто прямоугольное, подозрительно напоминающее Данин телефон.
— Варя, — Даня постарался, чтобы его голос звучал строго и по-взрослому, хотя внутри всё дрожало. — Это не смешно. Хватит сочинять. Если это ты спрятала мои вещи, чтобы надо мной поиздеваться, то я всё расскажу маме, когда она позвонит деду.
Девочка перестала рисовать, перевернулась на спину и посмотрела на брата кристально чистыми, серьезными глазами. — Я ничего не прятала, Дань. Зачем мне твой дурацкий телефон? Там даже игр нормальных нет, одни твои стратегии. И носок мне твой огромный не нужен. Я тебе правду говорю. Я его не видела, но я его слышала. Он в голове разговаривает. Как будто мысли, только не мои, а чужие. Колючие такие, как старый свитер.
Она села, обхватив колени руками. — Ты, Дань, злишься всё время. Ходишь, бурчишь, углы меряешь. А дом этого не любит. Он от твоей злости ежится. Ты бы расслабился. Тут магия везде, а ты в нее линейкой тычешь.
Даня хотел было прочитать ей очередную лекцию про законы термодинамики и нейробиологию, про то, что слуховые галлюцинации у детей бывают от переизбытка впечатлений, но слова застряли в горле.
Где-то глубоко внутри он начал понимать, что линейка действительно сломалась.
— Ладно, — процедил он, натягивая черные носки. — Допустим. И что мне делать? Оставить ему второй зеленый носок в качестве подушки?
— А ты попробуй, — пожала плечами Варя и снова уткнулась в свой рисунок.
Даня фыркнул, взял мокрый серый носок с пола и бросил его в пакет для грязного белья. Выходить из комнаты ему почему-то расхотелось.
Время близилось к вечеру. Дождь за окном не прекращался, перейдя в ту монотонную, усыпляющую стадию, когда кажется, что он идет уже тысячу лет и будет идти вечно.
В доме стало темнеть. Деревенские сумерки — это особое время. Это не просто отсутствие света. Это момент, когда граница между тем, что можно потрогать, и тем, во что можно только верить, становится тонкой, как папиросная бумага.
Углы в светелке начали заполняться густыми тенями. Старый шкаф, казалось, стал чуть шире в плечах, а его резной карниз на мгновение напомнил Дане нахмуренные брови гигантского деревянного тролля. Тишина в доме изменила свой вес. Днем она была легкой, прозрачной, наполненной звуками улицы. Сейчас же тишина стала тяжелой, ватной. И в этой тишине начали рождаться звуки.
Сначала где-то под полом, словно в животе у большого кита, глухо заворчали деревянные балки. Потом на чердаке кто-то маленький, но тяжелый, с мягким стуком перебежал от одной стены к другой.
Даня, читавший старый комикс, найденный на дне рюкзака (потому что больше делать было решительно нечего), оторвал взгляд от страницы. Варя спала. Она вообще обладала удивительной способностью засыпать где угодно и когда угодно, если ей становилось скучно. Сейчас она мирно посапывала, свернувшись калачиком поверх верблюжьего одеяла, а ее угольный рисунок валялся на полу.
В горле у Дани пересохло. Он сглотнул, закрыл комикс и решил сходить на кухню попить воды.
Мальчик тихонько открыл дверь светелки и вышел в коридор. В горнице было пусто. Деда Матвея там не оказалось. Печь уже протопилась, угли подернулись серым пеплом, источая ровное, сухое тепло, но лампа над столом не горела. В доме стоял полумрак. Свет проникал только из окон, серый, дождевой.
Даня прошел на кухню, взял глиняную кружку и зачерпнул холодной колодезной воды из большого эмалированного ведра, стоящего на деревянной скамье у двери. Вода была вкусной, с легким привкусом железа и земли. Мальчик выпил всё до дна, поставил кружку на стол и уже собирался идти обратно, как вдруг его внимание привлек звук.
Звук доносился из сеней — того самого прохладного, темного коридорчика, который вел от входной двери к жилым комнатам. Из сеней была еще одна дверь. Она вела в чулан — небольшую кладовку под крутой деревянной лестницей на чердак. Дед хранил там старые инструменты, запасы лука в капроновых колготках и связки сушеных грибов.
Даня замер, прислушиваясь. Сначала ему показалось, что это просто мыши скребутся за плинтусом. Но звук был неритмичным. Он был сложным. Он состоял из множества мелких шорохов, вздохов и шепотов.
Волосы на затылке Дани зашевелились. Он сделал шаг к двери, ведущей в сени. Дверь была чуть приоткрыта. Из щели тянуло прохладой и запахом старых веников.
Но ветра в доме не было.
Даня, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, смешанному из ужаса и жгучего детского любопытства, подошел к щели вплотную. Он прижался ухом к прохладному, неровному косяку деревянной двери, стараясь даже не дышать. Сердце колотилось так громко, что казалось, оно сейчас выдаст его с головой.
И тогда он услышал это ясно. Это были голоса. Точнее, один голос, но такой странный, словно говорил он не связками, а скрипом половиц и шорохом сухой соломы. Речь была быстрой, шепелявой, с непривычными ударениями.
— шибко гордый, городской-то — донеслось из темноты чулана отчетливое, ворчливое бормотание. — Всё-то ему мерять надобно. Ишь, углы высматривал, пыль разгонял. Думает, раз железяка его светится, так он умнее всех. А носок-то зеленей травы весенней оказался, теплый, добротный самое то для малого
Кто-то второй, чей голос был похож на тонкий писк закипающего чайника, коротко захихикал. — А железяку куда дел, дедушко Кузьма? — пропищал второй голос. — Неужто в подпол сбросил?
— Скажешь тоже, в подпол, — возмущенно зашуршал первый голос. — Там сыро, мыши погрызут. Я ее в сундук старый запрятал, под полушалок бабки Марфы. Пущай полежит, подумает. В темноте да в тишине мысли-то завсегда яснее становятся. И мальцу наука будет. Негоже в чужом доме свои порядки с порога чинить да Хозяина не привечать.
Даня стоял ни жив ни мертв. Его руки вцепились в дверной косяк так, что костяшки пальцев побелели. Это была не галлюцинация. Это не шум дождя. За этой старой, облупленной дверью чулана сидели существа из сказок, в которые он перестал верить еще в первом классе, и совершенно буднично обсуждали его, Даню!
Его рациональный мозг, тот самый, что выигрывал олимпиады по математике, в этот момент поднял белый флаг и капитулировал окончательно.
— Вот те крест, — шуршал тем временем Кузьмич. — Ежли до завтрашней зорьки уважение не проявит, я ему и левый башмак спрячу. Будет прыгать по двору аки заяц хромой.
Даня хотел отшатнуться от двери, убежать обратно в светлую комнату к спящей сестре, залезть под одеяло и накрыться с головой. Но его ноги словно приросли к полу. Неведомая сила удерживала его на месте. Это был страх, но страх не липкий, не парализующий, а какой-то древний. Трепетный. Словно он прикоснулся к тайне, к которой прикасаться не имел права.
И тут случилось самое страшное.
Тонкий, писклявый голос вдруг оборвался на полуслове. Повисла секундная, звенящая тишина. А затем голос Кузьмича изменился. Он перестал быть ворчливым и старческим. Он стал низким, рокочущим, вибрирующим, как звук огромной виолончели.
— А ну-ка, — медленно, растягивая слова, произнес голос из темноты, — кто это там у нас подслушивает? Кто это ухом к двери припал? Неужто гость наш городской?
Дверная ручка — тяжелая, металлическая скоба — медленно, со скрипом поползла вниз.
Дверь начала открываться. Из темноты чулана на Даню пахнуло таким холодом и древностью, что у мальчика перехватило дыхание. Он попятился назад, споткнулся о половик и с глухим стуком упал на спину.
Он зажмурился, ожидая увидеть когтистую лапу, горящие глаза или что-то еще более жуткое.
Вдруг над ним вспыхнул свет. Яркий, желтый, теплый свет электрической лампочки.
— Чего на полу разлегся, путешественник? — раздался сверху до боли знакомый, спокойный голос.
Даня резко открыл глаза. Над ним, держа в одной руке охапку сухих березовых поленьев, а другой потянувшись к выключателю, стоял дед Матвей. В доме пахло дождем и свежим деревом. Дверь в чулан была распахнута настежь. За ней виднелись только старые ведра, метла да банки с соленьями. Никаких мохнатых существ. Никаких светящихся глаз.
Только обычная деревенская кладовка.
— Я я споткнулся, — пролепетал Даня, чувствуя, как краска стыда и недавнего ужаса заливает его лицо. Он быстро вскочил на ноги, отряхивая джинсы.
Дед Матвей свалил поленья в специальную нишу у печи, отряхнул руки и внимательно посмотрел на внука. Его серые глаза в свете электрической лампы казались необычайно глубокими.
— Споткнулся, говоришь? Ну-ну. Половик здесь, конечно, коварный, — дед усмехнулся, но в усах его спряталась лукавая улыбка. — А чулан открытым чего оставил? Сквозняки гуляют.
— Я не открывал, — быстро сказал Даня. — Она сама. От сквозняка, наверное.
— Сама, значит, — протянул дед, закрывая дверь чулана и накидывая на нее деревянную вертушку. — В старых домах, Даниил, само ничего не делается. А у дверей стоять да подслушивать — дело неблагодарное. Можно такое услышать, от чего потом спать расхочется.