Александр Рыжков – Тайны старого дома (страница 10)

Даня сглотнул. — Дед а кто такой Кузьмич? — тихо спросил он, глядя на закрытую дверь.

Дед Матвей остановился. Он не стал смеяться. Не стал отмахиваться. Он подошел к столу, снял стеклянный плафон с керосиновой лампы, чиркнул спичкой и поджег фитиль. Мягкий, живой огонек заплясал в сумерках кухни, отбрасывая на стены причудливые, длинные тени.

— Вот что, Даниил, — голос деда изменился. Стал тем самым, певучим, сказочным, от которого по коже бежали мурашки, но на душе становилось удивительно спокойно. — Сдается мне, наука твоя городская сегодня трещину дала. Иди-ка буди Варю. Пора вам узнать, кто в этом доме хозяин, а кто — гость.

Дед достал с полки пузатый глиняный чайник и полотняный мешочек, от которого пахло степью и летом. — Буди сестру. Чай пить будем. Из чабреца. И слушать. Потому что вечер нынче самое время для настоящих историй. Тех, что за гранью твоей физики живут.

Даня кивнул. Спорить ему больше не хотелось. Он повернулся и пошел в светелку, чувствуя спиной взгляд — и не только деда. Из темного угла, где висела старая одежда, ему вслед смотрела сама Навь, хитро прищурив невидимые глаза, и явно осталась довольна тем, как городской мальчик начал усваивать первый урок.

Глава 6. Дед Матвей заваривает чай.

Даня стоял перед приоткрытой дверью в светелку и пытался выровнять дыхание. Сердце всё еще гулко бухало в груди после того, что он услышал у двери старого чулана.

Его стройная, выверенная до миллиметра картина мира трещала по швам, словно старая ткань. В этом мире, где бал правили законы Ньютона, таблица Менделеева и бесперебойный сигнал Wi-Fi, внезапно образовалась огромная, пахнущая нафталином и сухими вениками дыра. И из этой дыры на него смотрело нечто, что воровало телефоны, вило гнезда из зеленых носков и ворчало старческим голосом.

Мальчик глубоко вдохнул прохладный воздух сеней, пахнущий дождем, и решительно толкнул дверь светелки.

Варя спала всё в той же позе — свернувшись уютным калачиком поверх верблюжьего одеяла. Рядом с ней, на полосатом домотканом коврике, белел тетрадный лист с нарисованным углем глазастым существом, сжимающим в когтистой лапке прямоугольник, подозрительно похожий на флагманский смартфон.

Даня подошел к кровати и легонько потряс сестру за плечо. — Варь. Эй, мелочь, просыпайся.

Девочка смешно сморщила нос, отмахнулась от его руки, как от назойливой мухи, и пробормотала что-то невнятное про то, что единорогам тоже нужно расчесывать гриву.

— Варя, вставай, — Даня проявил настойчивость и потянул ее за край пижамной кофты. — Там дед там это в общем, чай пить будем. И разговаривать.

Варя с трудом разлепила один глаз, который в полумраке комнаты казался совсем темным. Она огляделась, сонно моргая. — Уже утро? Опять блины? — ее голос был хриплым со сна, а на щеке отпечаталась красная полоса от жесткой наволочки.

— Какое утро, на улице темень уже почти, — Даня нервно передернул плечами. — Вечер на дворе. Дождь идет. Вставай, говорю. Дед велел приходить. Он обещал рассказать про ну, про этого твоего Кузьмича.

При упоминании этого имени остатки сна слетели с Вари мгновенно. Она подскочила на кровати, отчего пружины старого матраса радостно и гулко скрипнули, подтверждая ее пробуждение. — Я же говорила! — победно прошептала Варя, и ее глаза заблестели в сгущающихся сумерках. — Я же тебе говорила, что он настоящий! А ты: «физика, химия, галлюцинации»! Что, съел, профессор? Ты его видел? Он какой? Мохнатый? С хвостиком?

— Никого я не видел, — буркнул Даня, отворачиваясь, чтобы сестра не заметила его бледности. Признаваться в том, что он испугался до дрожи в коленках, было выше его достоинства. — Просто дверь скрипнула. И дед сказал приходить. Давай, умывайся и пошли на кухню. И надень тапки, пол холодный.

Пока Варя искала под кроватью свои мягкие домашние тапочки в виде розовых зайцев, Даня подошел к своей тумбочке. Он машинально бросил взгляд на пустое место, где еще вчера лежал его телефон. Потерпеть поражение от законов физики — это одно. Но потерпеть поражение от фольклорного элемента, прописанного в старой кладовке, — это было как-то совсем уж унизительно.

— Я ему этот носок припомню, — тихо, одними губами процедил Даня, глядя в темный угол за шкафом. Угол промолчал, но Дане на секунду показалось, что висящее там старое дедовское пальто едва заметно дернуло рукавом, словно подавляя смешок.

В горнице, куда вышли дети, уже горел теплый, желтоватый свет. Дед Матвей суетился у печи. Точнее, слово «суетился» совершенно не подходило к размеренным, плавным движениям старого Хранителя. Дед действовал так, словно исполнял древний, хорошо заученный танец, где каждому шагу и взмаху руки было свое, строго отведенное время.

На большом дубовом столе, покрытом льняной скатертью с вышивкой по краям, уже стояли три пузатые глиняные кружки, маленькая розеточка с густым янтарным медом и плетеная корзинка с домашними сухарями.

В центре стола царила керосиновая лампа. Электрический свет дед почему-то включать не стал, ограничившись лишь живым огнем. Фитиль лампы был аккуратно подрезан, поэтому пламя горело ровно, не коптя, отбрасывая на бревенчатые стены причудливые, танцующие тени.

Даня, привыкший к яркому, безжалостному свету светодиодных ламп в своей городской квартире, на мгновение замер на пороге. Кухня показалась ему совершенно другим местом, нежели утром. Утром это была просто старая деревенская комната. Сейчас же она напоминала безопасную, теплую пещеру, за пределами которой бушевал холодный, мокрый и непонятный мир.

Дождь за окном усилился. Он больше не моросил — он сек по стеклам тяжелыми, плотными струями, словно пытался пробиться внутрь. Ветер завывал в печной трубе густым, протяжным басом.

— Проходите, внучата, усаживайтесь, — не оборачиваясь, произнес дед Матвей. Его голос звучал глубоко и спокойно, легко перекрывая шум непогоды. — Самое время чаи гонять. Погода нынче шепчет: сиди дома да слушай.

Варя тут же забралась с ногами на широкую деревянную лавку, стоявшую у стены, и придвинула к себе кружку. Даня сел на табурет напротив деда, чувствуя себя неуютно под тяжелым взглядом темноты, заглядывающей в окна.

Дед Матвей стоял у печи спиной к ним. В одной руке он держал большой, покрытый коричневой глазурью глиняный чайник, а в другой — небольшой полотняный мешочек, перевязанный суровой ниткой.

— Знаете, в чем секрет хорошего чая? — спросил дед, развязывая мешочек.

— В кипятке? — предположил Даня, стараясь поддержать светскую беседу и отвлечься от мыслей о чулане. — Мама всегда говорит, что главное — заваривать крутым кипятком, сто градусов, чтобы экстракция веществ прошла быстрее.

Дед Матвей усмехнулся в бороду и покачал головой. — Экстракция Слово-то какое придумали, колючее, словно репейник. Нет, Даниил. Крутой кипяток траву убивает. Он ее ошпаривает, пугает. Трава от страха весь свой вкус сжимает, прячет. Вода должна быть покорной, успокоившейся. Вот закипела она, побулькала, пар выпустила — дай ей минутку перевести дух. Чтобы она не обжигала, а обнимала.

Дед опустил руку в мешочек и достал горсть сухой, измельченной травы с мелкими, фиолетово-серыми цветочками. В ту же секунду по кухне поплыл невероятный запах.

Даня невольно втянул воздух носом и прикрыл глаза. Это не был запах покупного чая из пакетика с ароматизатором «идентичным натуральному». Это был запах самого настоящего, концентрированного лета. Пахло раскаленной на солнце степью, сухой землей, горячими камнями, дикими пчелами и почему-то легким, едва уловимым дымком костра. Запах был таким густым и осязаемым, что казалось, его можно потрогать руками.

— Чабрец, — с уважением произнес дед Матвей, аккуратно засыпая траву в глиняный чайник. — Или богогородская трава, как в старину звали. Он, братцы, суеты не терпит. Он на солнышке рос, силу земли собирал, ветрами обдувался. К нему подход нужен почтительный.

Дед взял тяжелый металлический чайник, снял его с печи и медленно, тонкой струйкой начал вливать горячую воду в глиняный заварник. По кухне с шипением поднялся легкий пар, и аромат чабреца раскрылся еще сильнее, заполняя собой каждый уголок комнаты, вытесняя запах сырости и старого дерева.

— Вот так, — приговаривал дед, накрывая заварник специальной, сшитой из лоскутков куклой-грелкой на вате. Кукла была похожа на толстую румяную бабушку в пестром сарафане. — Пусть теперь подумает, потомится. Траве нужно время, чтобы воде свои тайны отдать. Как и человеку, чтобы чужую тайну понять, тоже время нужно. И тишина.

Он повернулся к столу, вытер руки о льняной фартук и тяжело опустился на табурет во главе стола. Свет керосиновой лампы снизу осветил его лицо, подчеркнув глубокие морщины на лбу и спрятав глаза в тени густых, кустистых бровей.

Несколько минут в комнате царила тишина, нарушаемая лишь барабанным боем дождя по крыше и мерным тиканьем старых ходиков на стене. Даня сидел, сцепив руки в замок, и смотрел на пламя лампы. Варя тихонько грызла сухарик, не сводя глаз с деда.

— Ну, что притихли, словно мыши под веником? — наконец нарушил молчание дед Матвей. Голос его звучал мягко, но с той самой едва уловимой насмешкой, которая так раздражала Даню днем и так пугала сейчас. — Искатель истины, как твои успехи? Нашелся ли твой светящийся кирпичик с как ты там говорил двести пятьюдесятью мегабайтами памяти?