Александр Рыжков – Тайны старого дома (страница 2)
— Парное молоко — это которое прямо из-под коровы? Теплое? И с пенкой? — с другого конца заднего сиденья раздался мечтательный голос.
Девятилетняя Варя сидела, прижавшись носом к стеклу. Ее дыхание оставляло на прохладном окне мутные пятна, на которых она тут же принималась рисовать пальцем каких-то загадочных существ. Одно из них подозрительно напоминало кота с крыльями бабочки.
— Да, Варюша, — улыбнулась мама. — Настоящее. Не из тетрапака.
— Фу, — Даня скривился. — Оно же коровой пахнет. Я лучше воды попью. Пап, ну долго еще? Мой телефон сейчас разрядится в поисках сети, а я даже не знаю, доедем ли мы до электричества!
Папа крутанул руль, объезжая особенно глубокую лужу, в которой, как в зеркале, отражалось тяжелое, набрякшее влагой небо. — Электричество у деда Матвея есть, не переживай, сын. А вот интернет тебе на месяц заменит библиотека. У деда там такие фолианты — закачаешься. Всё, приехали. Вон наша деревня.
Даня выглянул в окно и упал духом окончательно.
Деревня, носившая странное и певучее название Лихолесье, пряталась в низине, окруженной стеной густого, почти черного елового леса. Казалось, деревья расступились совсем недавно, неохотно освободив место для двух десятков деревянных домов. Дома были старые, потемневшие от дождей и времени, с высокими двухскатными крышами и резными наличниками на окнах.
Когда машина остановилась у крайнего дома, двигатель чихнул и затих, словно извиняясь за то, что нарушил здешнюю тишину. А тишина была невероятной. Не пустой городской, где всё равно гудят вдалеке машины или гудят трубы, а густой, живой, наполненной стрекотанием кузнечиков, шелестом листьев и далеким, ритмичным стуком дятла.
Дом деда Матвея стоял немного особняком, ближе всех к лесу. Он был похож на огромного, задремавшего на солнцепеке лохматого пса. Посеревшая от времени деревянная чешуя крыши напоминала взъерошенную шерсть, а два окна на фасаде, обрамленные искусной резьбой — переплетенными листьями и диковинными птицами — смотрели на незваных гостей как прищуренные, мудрые глаза. Вдоль забора густо росли заросли крапивы и малины, переплетенные так тесно, что казались неприступной крепостью.
Калитка скрипнула, и на крыльцо вышел хозяин.
Дед Матвей совершенно не вписывался в Данино представление о деревенских стариках. Он не носил засаленных фуфаек или растянутых треников с вытянутыми коленками. На нем была чистая льняная рубаха свободного кроя, подпоясанная плетеным шнурком, и простые темные штаны. Дед был высоким, с прямой, как сосновая мачта, спиной, густой седой бородой, в которой пряталась едва заметная усмешка, и глазами удивительного цвета — серыми, но с зеленоватым отливом, как мох на северной стороне дерева.
— Добрались, касатики, — голос у деда оказался глубоким, бархатистым, с легкой хрипотцой, похожей на звук, с которым рубанок снимает тонкую стружку с сухого дерева.
Он спустился по ступенькам легко, без старческого кряхтения. От него пахло можжевельником, крепким чаем и нагретым на солнце деревом — запахом спокойствия и надежности.
— Деда! — Варя первой выскочила из машины, чуть не запутавшись в собственных сандалиях, и бросилась к нему. Дед Матвей подхватил внучку на руки, словно она ничего не весила, и рассмеялся.
— Ишь ты, какая стрекоза вымахала. Тяжелая стала, будто пуд муки!
— Я не пуд, я тридцать килограммов! — серьезно возразила Варя, обнимая его за шею. — А у тебя дом живой? Я видела, как он нам окном моргнул!
Мама, вытаскивая сумки из багажника, засмеялась, а вот дед Матвей посмотрел на Варю очень внимательно. В его глазах мелькнула искра уважения. — Глазастая, — только и сказал он, опуская девочку на землю. — Глазастая. А ты что в машине застрял, Даниил? Выходи, не съедят тебя тут. Комары у нас нынче сытые, добрые.
Даня нехотя вылез из машины, держа телефон вытянутым перед собой, как миноискатель. — Здрасьте, дедушка. А у вас тут вышки связи нигде поблизости не строят? У меня даже экстренный вызов не проходит.
Дед Матвей подошел, протянул большую, жесткую ладонь с мозолями от инструментов. Даня пожал ее, удивившись силе рукопожатия. — Вышки, говоришь? — дед хитро прищурился, глядя на темнеющий лес. — У нас тут, Даня, свои сети. Корневые. Держит лес крепко, ни один сигнал сквозь его кроны не прорвется, если сам лес того не захочет. Да и ни к чему тут твоя коробочка. Тут слушать надо, а не в экран пялиться.
Даня только тяжело вздохнул. Перспектива слушать, как растет трава, его не прельщала.
Они вошли в дом. Даня остановился на пороге, споткнувшись о высокое, отполированное до блеска бревно. — Осторожнее, внучок, на порог не наступай, перешагивай, — мягко, но настойчиво сказал дед, придерживая Даню за плечо. — Почему? — удивился мальчик. — Споткнуться можно? — Можно и споткнуться, — уклончиво ответил дед Матвей. — А можно и границу потревожить. Порог — он дом от улицы отделяет. Негоже на границе топтаться, ни там, ни тут.
Внутри дом оказался совсем не таким, как ожидал Даня. Он думал, здесь будет пахнуть сыростью, нафталином и старыми галошами. Но дом пах сушеным чабрецом, мятой, свежеиспеченным хлебом и печеными яблоками.
Посередине огромной главной комнаты, которую дед называл горницей, возвышалась настоящая русская печь. Беленая, чистая, с уютными нишами-печурками и широкой лежанкой, застеленной лоскутным одеялом. Половицы под ногами были широкими, из толстых досок. Они не просто скрипели — они словно разговаривали, издавая разные звуки под шагами каждого из вошедших. Под тяжелыми шагами папы они гудели басом, под мамиными каблучками — цокали, Варины прыжки отзывались легким перестуком, а вот когда по комнате шел дед Матвей, половицы почему-то молчали.
Под потолком, на толстой деревянной балке, висели пучки высушенных трав. В углу, под вышитым рушником, тикали старинные ходики с тяжелыми медными гирями.
— Располагайтесь, — дед махнул рукой в сторону двух дверей, ведущих в спальни. — Городские вы мои. Я пока самовар поставлю.
Родители, перекинувшись парой слов, спешно начали собираться обратно. Отцу нужно было срочно возвращаться в город из-за работы, а мама, хоть и обещала приехать через неделю, сейчас должна была уехать вместе с ним. Сцена прощания была быстрой, скомканной, наполненной мамиными наставлениями: «Слушайтесь дедушку», «Не ходите в лес одни», «Даня, следи за сестрой», «Варя, не тащи в рот немытые ягоды».
Когда машина, взревев мотором, развернулась и скрылась за поворотом дороги, подняв облако желтой пыли, Даня почувствовал, как внутри образовалась звенящая пустота. Они остались одни. В деревне. Без интернета.
Он поплелся обратно в дом. Варя уже вовсю хозяйничала. Она стояла у печки и, вытянув шею, заглядывала за трубу. — Даня! — прошептала она, когда брат вошел. — Я там кого-то видела! Честное слово! Мохнатое такое, с глазками-пуговками. Шмыгнуло за кирпичи! Может, это котенок? — Это мышь, Варя, — авторитетно заявил Даня, бросая свой рюкзак на деревянную скамью у окна. — Обычная полевая мышь. В старых домах всегда антисанитария и мыши. Это биология, пятый класс.
Он достал из кармана телефон. Экран был темным — батарея села в ноль. — Деда! — крикнул Даня, оглядываясь. — А розетки тут есть? Мне срочно телефон зарядить надо!
Дед Матвей вышел из кухни, неся в руках тяжелый медный самовар, от которого исходил умопомрачительный запах древесного дымка. Он поставил его на большой круглый стол, застеленный льняной скатертью. — Розетки есть, отчего ж не быть. Вон, у комода поищи, — ответил дед. — Только к чему он тебе сейчас пустой? Ты же сам сказал, сети нет. — Ну как... — Даня растерялся. — Там же часы. И калькулятор. И фотографии... И вообще, без телефона как-то тревожно. Будто без руки.
Дед покачал головой, но спорить не стал. Он подошел к старому деревянному комоду, вытащил из верхнего ящика небольшой, потемневший от времени деревянный брусок и странный нож с изогнутым лезвием.
За окном начало быстро темнеть. В деревне сумерки наступают не так, как в городе. В городе темнота разбавляется неоном витрин и желтизной фонарей. Здесь же темнота накатывала густой синей волной прямо из леса, заползала в окна, ложилась по углам комнаты. По крыше вдруг дробно и резко застучали первые капли дождя. Ветер завыл в печной трубе протяжно, на одной ноте. Дом будто бы вздохнул и устроился поудобнее на своем фундаменте.
Дед Матвей зажег над столом лампу с большим абажуром, который отбросил уютный теплый круг света на скатерть, оставив остальную комнату в полумраке. Он сел за стол, положил перед собой брусок, оказавшийся куском липы, и принялся неспешно снимать с него тонкие, закручивающиеся спиралью стружки.
Варя, забыв про «котенка» за печкой, подошла к столу и, подперев щеки кулачками, завороженно уставилась на руки деда. — Что это будет, дедушка? — спросила она полушепотом. — А это уж как древесина попросит, Варюша, — так же тихо, певуче ответил дед Матвей. Голос его странным образом изменился. Стал мягче, глубже, словно слился с шумом дождя за окном. — Дерево — оно ведь тоже живое. Оно свою форму прячет внутри. Мое дело — только лишнее убрать. Главное — не торопиться. Поспешишь — мастера насмешишь, да и вещь обидишь.