Александр Рыжков – Омут (страница 2)
Когда толпа спустилась к воде, шум поутих. Ночная река подавляла. От нее веяло могильным холодом, а на противоположном берегу, где начиналась проклятая Девья Топь, в корнях мертвых деревьев курился белый, плотный туман. Он не стелился по воде, а извивался, словно живой, вытягивая к людям бледные, полупрозрачные щупальца.
— Ну, девки, пора! — крикнула бойкая Забава, первая бросая свой венок со вставленной в него горящей лучиной на темную гладь.
Венки поплыли один за другим, превращая реку в звездное небо. Парни стояли поодаль, вглядываясь в воду и пытаясь угадать, чей венок куда поплывет.
Рада опустила свой зверобойный венок в воду. Он мягко качнулся и медленно поплыл вдоль берега. Девушка подняла глаза и посмотрела на Омут. Луна сегодня была полной, налитой болезненным желтым светом. Ее дорожка пересекала реку, но почему-то не отражалась в самом центре Омута. Там была лишь идеальная, поглощающая свет чернота. И оттуда, из этой черноты, на Раду кто-то смотрел.
Это не было физическим зрением. Это было давящее чувство чужого, голодного внимания. У Рады заныли зубы от инстинктивного ужаса.
— Плыви, плыви, мой хороший! — раздался рядом звонкий голос Милицы.
Рада повернулась и похолодела. Милица зашла в воду уже по колено. Ее роскошный венок, сплетенный из белых кувшинок и папоротника, почему-то не подхватило течением. Он медленно, словно привязанный невидимой нитью, отдалялся от берега, двигаясь прямо к центру Омута.
— Милица, вернись! — крикнула Рада, делая шаг к воде. — Глубоко уже!
— Я только подтолкну его! Он запутался в тине! — отмахнулась Милица, делая еще шаг. Вода дошла ей до середины бедра. Белая рубаха намокла, облепив тело.
— Белояр! — обернулась Рада к толпе парней. — Скажи ей! Вода сегодня дурная!
Охотник шагнул было к берегу, но тут произошло нечто странное. Ветер внезапно стих. Абсолютно. Замерли листья на ивах, заглохли сверчки в траве. Река, секунду назад тихо журчавшая о камни, остановилась. Поверхность Свири стала гладкой, как отполированное черное зеркало.
Венки с горящими лучинами перестали плыть. Они замерли на месте.
Милица стояла по пояс в воде. Она протянула руку к своему венку, но вдруг замерла. Ее взгляд, устремленный вниз, на темную воду перед собой, изменился. Веселье исчезло. Лицо разгладилось, превратившись в безжизненную маску. Глаза широко раскрылись.
— Милица?.. — позвал с берега Белояр, чувствуя, как невидимая удавка страха сжимает горло.
Милица не обернулась. Она медленно, словно во сне, наклонила голову. — Какой... красивый, — прошептала она. В абсолютной тишине ее голос разнесся над рекой неестественно громко. — Какие у тебя глаза... Изумрудные.
— Кому ты там говоришь, дурная?! — взревел Белояр, бросаясь к воде.
Но он не успел.
Вода вокруг Милицы внезапно закипела. Это был не всплеск рыбы. Черная гладь разорвалась с отвратительным, влажным чваканьем. Из глубины метнулось нечто бледное, длинное и покрытое скользкой чешуей, похожей на рыбью. Оно обхватило Милицу поперек талии.
Девушка не закричала. Вместо этого на ее лице появилась искаженная, безумная улыбка — улыбка абсолютного, гибельного наваждения.
Тварь рванула ее вниз.
Рада, не помня себя от ужаса, бросилась в реку. Она нырнула с головой, пробивая ледяную толщу воды. Холод обжег легкие, но она открыла глаза. В мутной, желтоватой воде лунного света она увидела их.
Милица стремительно погружалась на дно Омута. Ее волосы развевались, как водоросли. А за ней...
Рада ожидала увидеть чудовище из сказок, гигантского сома или водяного с жабьим лицом. Но то, что увлекало Милицу на дно, имело человекоподобную форму. Гигантское, вытянутое тело, сотканное из гнилого ила, перепутанных корней и бледной, раздутой плоти утопленников. У него не было лица в привычном понимании, лишь пульсирующая масса речной грязи, в которой горели два узких, невыносимо ярких изумрудных огня.
Это был Хозяин Вод. Древний дух Омута.
Рада из последних сил рванулась вперед и схватила Милицу за левое запястье.
В ту же секунду ее пронзила боль, какой она никогда в жизни не испытывала. Боль была не от того, что суставы вытягивались под тяжестью. Это был могильный, парализующий холод, который ударил по венам прямо из руки Милицы. Рада увидела глаза подруги. Васильковый цвет исчез. Глаза Милицы были залиты черной, маслянистой жижей. Она посмотрела на Раду, и ее мертвые губы беззвучно прошептали в толще воды:
Существо на дне обратило свой взор на Раду. Изумрудные огни вспыхнули ярче. Рада почувствовала, как в ее разум вторгается чужая, подавляющая воля. Это было давление тысячелетней толщи воды. Голос Хозяина зазвучал в ее голове — влажный, булькающий, состоящий из предсмертных хрипов всех, кто когда-либо захлебнулся в Свири.
Мертвая хватка Милицы сомкнулась на руке Рады. Пальцы утопленницы сжались с такой нечеловеческой силой, что Рада услышала хруст собственных костей. А затем Хозяин Вод дернул свою добычу во тьму.
Раду отшвырнуло к поверхности. Она вынырнула, судорожно хватая ртом воздух, смешанный с запахом речной гнили, и зашлась в истеричном кашле.
Вокруг творился ад. Девки визжали, бросаясь прочь от берега. Белояр нырял раз за разом, выплывая с пустыми руками, его лицо было искажено отчаянием и яростью. Мужики уже бежали из деревни с горящими факелами и баграми.
Чьи-то сильные руки подхватили Раду и вытащили на берег. Она упала на влажную траву, дрожа крупной дрожью, не в силах вымолвить ни слова. Ее левая рука горела огнем.
— Расступитесь! Дайте пройти! — раздался скрипучий, властный голос.
Сквозь толпу перепуганных людей, опираясь на узловатый посох, увенчанный черепом куницы, шел Жихарь. Старый волхв, чье лицо было изрезано глубокими морщинами, как кора старого дуба. Его единственный зрячий глаз скользнул по черной воде Омута, по бьющемуся в истерике Белояру, которого мужики силой удерживали на берегу, и остановился на Раде.
Жихарь подошел к девушке, опустился перед ней на колени и грубо схватил за левую руку, поднося ее к свету факела.
Толпа вокруг ахнула.
На бледной коже Рады, в том месте, где ее схватила Милица, наливались страшные, угольно-черные синяки, в точности повторяющие отпечаток пяти пальцев. Но это были не просто ушибы. От синяков под кожей, словно черви, медленно расползались темные нити некроза. Кожа вокруг них была ледяной и покрытой каплями речной воды, которая не высыхала.
Жихарь долго смотрел на метку, и его лицо помрачнело так, словно он только что увидел конец света.
— Что это, дедушка? — пролепетала Рада, лязгая зубами. — Милица... Она... ее забрал...
— Я знаю, что ты видела, ворона, — тяжело вздохнул волхв, отпуская ее руку. Он поднялся и повернулся к притихшей толпе. Ветер с реки снова задул, принеся с собой запах разлагающихся водорослей и тухлой рыбы.
— Перестаньте багрить воду! — крикнул Жихарь мужикам. — Вы ее не найдете! Дна здесь нет!
— Я достану ее! — прорычал Белояр, вырываясь из рук десятника. Его глаза налились кровью, с волос текли ручьи воды. — Я убью ту тварь, что утащила мою невесту!
— Твоя невеста мертва, Белояр! — голос старого волхва хлестнул, как удар плети. — И то, чем она станет к утру, ты не захочешь встретить в темном переулке.
Жихарь ударил посохом о землю. Дерево гулко отозвалось в наступившей тишине.
— Праздник окончен. Боги отвернулись от Черного Яра в эту ночь. Хозяин Вод проснулся от долгого сна. Пятьдесят зим он спал на дне своего Омута, довольствуясь слепыми кутятами да старыми коровами. Но сегодня он отведал свежей девичьей крови. Он принял требу.
Старик перевел свой единственный, горящий во тьме глаз на Раду, всё еще лежащую на траве.
— А эту он пометил, — тихо, но так, чтобы услышали все, произнес Жихарь. — Вода теперь в ее венах. Хозяин Вод вернется. И он не успокоится, пока не заберет ту, что посмела прикоснуться к его невесте.
Венки, пущенные девками, давно потухли, но теперь Рада видела, как в самом центре Омута, там, куда утащили Милицу, медленно расходились по черной воде тяжелые, маслянистые круги. И где-то в глубине ее разума, заставляя черную метку на запястье болезненно пульсировать, звучал низкий, булькающий смех речного демона.
Глава 2
Утро после Купальской ночи пришло в Черный Яр не с пением птиц, а с тяжелой, удушливой тишиной. Солнце взошло тусклым, словно сквозь мутное стекло, скрытое за густой белесой дымкой, поднявшейся от реки. Запах сгоревшего дерева смешался с тошнотворным душком речной тины, который теперь, казалось, пропитал сами бревна изб.
Рада проснулась на своей лавке, укрытая грубым льняным полотном, и первым, что она ощутила, был холод. Не утренняя прохлада, а могильный, вымораживающий кости лед, идущий изнутри.
Она резко села, тяжело дыша. Воспоминания минувшей ночи обрушились на нее, как каменная глыба: черная вода Омута, безумная улыбка Милицы, изумрудные огни на дне и нечеловеческая хватка мертвеца.
Рада с содроганием откинула ткань и посмотрела на свою левую руку.
То, что ночью казалось страшными синяками, теперь превратилось во что-то невообразимо жуткое. Отпечаток пяти пальцев Милицы на ее запястье потемнел, став цвета запекшейся крови и старого угля. Но хуже всего было то, что метка жила. Из-под черных пятен вверх по предплечью, словно корни ядовитого растения, медленно ползли темные, вздутые вены. Они пульсировали в такт биению ее сердца, но кровь в них, казалось, была ледяной. Кожа вокруг метки побледнела, приобретя восковой, мертвенный оттенок. От руки пахло стоячей водой и увядшими кувшинками.