Александр Рыжков – Этот русский рок-н-ролл (страница 3)
Скот рулил молча. Надевая браслеты, он ободрал мне правое запястье, и теперь оно саднило. Одно слово, скот! Куйбышева, Панфилова, та-ак, развилка... Неужели везёт на Дурную, на кладбище? Нет, не повернул. Югославская. Проехав Азотный, машина осторожно переползла на разбитую дорогу и совсем скоро оказалась посреди постапокалиптической промзоны.
Бах! Где-то рядом выстрелила САУ. Звук был настолько сильным и неожиданным, что мы рефлекторно припали лбами к торпеде.
- Мне нужно отлить, - Скот выключил двигатель. - Пойдешь со мной.
Я хотел пошутить, что, мол, приличные дончане отливают у заднего колеса, а не шляются где ни попадя, в поисках растяжки, но, встретившись с его оловянным взглядом, передумал.
Спотыкаясь в кирпичной крошке отяжелевшими от дрожи ногами, я, шагая впереди, все ждал щелчка предохранителя за ухом. Украдкой озираясь по сторонам, искал спасения. Рвануть было некуда.
- Стоять! - буркнул сзади Скот и зашумел связкой ключей.
Я замер, не поворачиваясь, ожидая чего угодно. Браслет на моём левом запястье расстегнулся и обнял вертикальную, крепкую трубу, торчавшую из земли метров на шесть.
- Одной рукой справишься, - и зашагал в сторону машины. - Телефон забыл.
Робкая надежда на спасение улетучилась, когда я увидел, что этот гоблин достаёт большую биту из багажника. Всё. Будет баранить.
То, что произошло дальше, ничем иным, как вмешательством Неба, объяснить было нельзя. Воя, словно мины, на излёте навесной траектории, из низкого облака вылетел пакет вражеского, контрбатарейного «града». И накрыл дорогу, превратив машину и Скота в пыль.
Через три минуты, отхрипев и отлежавшись, я полез на трубу, ещё горячую и ставшую вдвое ниже под роем осколков, чтобы снять кольцо браслета.
Индеец ковылял прочь от места прилёта, избегая ненужных встреч. Он шёл к себе домой. Полдень, а нужно пересечь Азотный, Центр и ещё пропетлять. И не нарваться на патруль, видок ещё тот... Что делать? Упасть в лежку до комендантского, или внаглую сейчас? А ещё вонь... Хуже вокзального бомжа. Его штаны пропитал запах креозота, кожу - пироксилина, а душу - горечь опасных вопросов. Где источник блядства? Что значит быть русским? И кто больше русский? Узкоглазый Петюня, половинивший свою пайку с Индейцем, или Скот, родившийся в Рязани и готовый по воле барина зажмурить кого угодно?
Контуженный мозг сблевал ненужную боль и выдал концентрат.
Кризис менеджер
Ночевал индеец на кладбище.
Вчера решил не рисковать и отправился домой только с наступлением темноты. Поздний звонок в дверь отцовской квартиры закончился скандалом. Там уже три года хозяйничали посторонние люди. Соседи, сначала любопытные, шарахнулись от старого жильца, как от прокаженного. А новые владельцы, сотрясая документами, вызвали полицию. И он ушел.
Отца похоронили на семейном участке, рядом с могилой матери. Даже при лунном свете было видно, что со дня похорон здесь ни к чему не прикоснулись. Лечь пришлось прямо на скамейке, сбитой руками лаборанта незадолго до войны...
Теперь всё, что было до, уже не имело никакого значения. Не хватало сил даже на голод, жажду и тоску. Усталость давила вниз, и он забылся под осенним небом глубоким, почти летаргическим сном.
Так, не ворочаясь, пролежал до утра, словно мертвецки пьяный человек. Пугливые синицы, ожившие с первыми лучами, и те совершенно не боялись неподвижного тела.
- Ну... Ну!... Сопли не распускать! - голос отца звучал так отчётливо, словно из девяностых, когда ещё жили в нём ирония и напор. - Гараж!... Гараж!!!... Рота подъём!
Пробуждение вышло неожиданным, едва не свалив затёкшее тело с узкой скамейки. Но кто-то выдохнул тёплым в лицо, веки Индейца дрогнули, он сел и стал щурить по сторонам воспалённые глаза. Ни души. Только рассохшийся крест. Солнце вставало за крестом.
- А красиво, в контровом свете... - неожиданно вслух прошептали его губы, обращаясь то ли к кресту, то ли к кому-то ещё. Три слова подряд без запинки, ни разу не заикнувшись. Надо же, добрый знак... Хотел, было, повторить ещё раз, но не рискнул. И того довольно. Отличный знак!
Прогулка с пользой заменила разминку. Осматривая могилы, нашёл ржавую лопату с колотым черенком и размокшую метлу. То, что нужно! Теперь он пойдёт через город не бродягой, такие всегда подозрительны. Закинув на плечо метлу и лопату, он станет шнырём. Пусть грязный, но с метлою. Значит метёт. А значит - при деле!
Так и случилось. Дорога от Щегловки до ДМЗ заняла три часа. И никто не задерживал на нём взгляд. Менты игнорировали.
Мой дед прожил звонкую жизнь. Беспризорного послевоенного голодранца подхватила могучая волна энтузиазма сороковых и усадила за парту. Тёртый, пятнадцатилетний челдон не верил никому и ничему. Но ежедневная каша с хлебом и сладким чаем стали лучшим кредитом доверия. И он сдался.
Ремесленное училище, комсомол, служба в армии, помощник мастера, мастер, северные вахты, начальник участка. И, наконец, самый молодой начальник цеха на ДМЗ. К тому времени, страна оправилась от военного морока. Жить стали лучше и таким, как мой дед, уже полагался автомобиль. Разумеется «Волга». Она поселилась в гаражном кооперативе «Челюскинец», в начале одноимённой улицы, у самых стен завода - кормильца. Там дед и построил гараж. О нём просто забыли в пылу мародёрства. Не квартира же... Гараж...
Когда-то для русского мужчины это - сакральное место. Там не просто хранили автомобили, там сберегали мечту. Каждый старался, как мог. От металлической коробки, до кирпичной цитадели. Неважно. Гараж должен стоять! Тут всегда было о чём выпить. Было и о чем молчать. Потом времена изменились. Пить стали украдкой, молчать было некогда и о гаражах забыли. Забыли и «Челюскинца».
Центр Старого Города, теперь безлюдного и не престижного, совершенно не смутился появлению одинокого босяка при лопате и метле, в рваных слайсах. На углу Большого и Восьмой те окончательно лопнули, и остаток пути он прошёл босиком, не встретив никого, кроме человека с лабрадором шоколадной масти.
Гараж. Монументальные стены в два силикатных кирпича, армабетон, капитальная крыша. Индеец обошёл весь цоколь по периметру и встал у дальнего угла. Здесь, по отцовской легенде, на глубине в три штыка, был закопан дубликат ригельного ключа в калёной пробирке под слоем пушечного сала и сургучной пены. На всякий случай. Дед, советский инженер, был бы не он, если бы не думал наперед. После чистки ключ открыл полувековой замок одним толчком. Рука Индейца собралась было швырнуть защитную капсулу в сторону, но по губам скользнула улыбка - и пробирка отправилась в карман.
На мечте не экономили. Тяжеленные ворота из советского металла, втрое толще необходимого, еле поддались. Петли взвыли геликонами, и гаражная собачонка ответила им заливистым лаем. На шум вышла Алла Ивановна - пожилой сторож.
- Ой, а я думала, вы, не вы..., - начала она на ходу. - Три года никого не было.
- Ннне было, - глухо отозвался он.
- И папа не приезжал..., - подошла и уставилась на босые ноги.
- У....уумер, - не мигая ответил Индеец, - П...пожже подойду.
Скорби на лице Ивановны не получалось. За три года безнадёги та выцвела и выветрилась, будто застиранная маска.
- Царствие Небесное! Царствие Небесное. Царствие Небесное..., - она степенно промяла губами слова, но, суетливо крестясь, поспешила обратно к сторожке, припадая на больную ногу.
Слишком много мыслей о ногах... Он вспомнил, что сам стоит босой посреди осеннего двора и, ухмыльнувшись, подошёл к гаражному рубильнику.
С электричеством был полный порядок. Потолочный галогеновый свет обозначил масштаб. Мечту строили на вырост. Здесь мог бы стоять ЗИМ. Или даже Чайка! Ну, или... Куда там ещё приводят мечты? Тут жила «Волга». Газ-24. Почти пятьдесят лет она прождала ровных дорог и тёплых погод, кутаясь в плотный армейский брезент, стоя на деревянных чурбаках, промовиленная и законсервированная на века! Основательно, даже слишком: инструменты - каждый на своем месте; вещи - по делу и для дела; стационарная кран - балка! Дед... Дед! Ты не забыл!!! У левой стены, между канцелярским сейфом и плотницким верстаком высился фабричный шкаф, надёжный, как и всё, что было сделано из серого металла. За дверцами справа на полках исподнее: рубахи, кальсоны, носки. Слева, в вертикальных ячейках, комплекты спецодежды. Робы, халаты, комбинезоны, штаны, куртки и даже ватники! Хромовые сапоги и несколько пар рабочей обуви! И мыло 72%!
Он схватил находки, сунул их в пластиковое ведро и поспешил к дальнему углу гаражного двора. Там, возле водоразборной колонки, огородили место для летнего душа.
Стоял сентябрь, было свежо. Несколько вёдер воды, опрокинутых на голову, приглушили индейский логоневроз. Так что, дерзкая речовка о том, как Донецкий дед любил оральные ласки киевского парторга, не вызвала нареканий местных аборигенов.
- Жаль, шестидесяток нет, - Ивановна вяло разглядывала лампы накаливания. - Сотки больно кусучие... Это ж раньше, чего слепнуть! А теперь? С чего платить! Да и светить - то кому? Нету никого.
- Только сотки.
Очень хотелось есть. Холодная вода и мыло пробудили зверский аппетит. Последний раз еда случилась в тюрьме, позавчера за ужином. Денег пока не было ни копейки, так что пришлось импровизировать. Думая наперед, как и дед, Индеец пошел дальше, мысленно опережая даже ничтожные мотивации других на два шага. Порывшись в гаражном изобилии, надел рубаху, ботинки, полукомбез и пришёл в сторожку с натуральным обменом. Три десятка ламп на еду, в полцены, справедливо полагая, что ей выгодно (всё равно спишет по розничной), а ему не голодно.