Александр Романовский – Моё счастье (страница 12)

Откровение

Тихий вечер, доносящиеся крики пролетающих гусей, выпитое вино, навеяли на нас грусть. Грусть светлую, хорошую. Всё это расположило к неторопливой откровенной беседе. Вспомнили последние рыбалки. У каждого она была своя, интересная. Обсудили мировую обстановку. Своих родных вспомнили. Когда коснулись детства, то Алексей неожиданно для всех сказал: «Хорошо, что батька меня в детстве лупил, как Сидорову козу. Не знаю, чтобы со мной стало…» Продолжил он: «Может быть в тюрьме сидел. Ведь в детстве я был очень хулиганистый».

Я сильно удивился такому признанию, так как Алексея знал, как уравновешенного, ответственного офицера. «А я своих детей, пока росли, ни разу не шлёпнул» – сказал я. «Они у вас покладистые были?» – спросил Алексей. Я ответил, что наши дети были обычные. Также бегали по улице, как и соседские ребятишки. И проказничали также. Просто на девочек (у нас их четверо) у меня никогда рука не поднималась. А когда появился сын, и его назвали в честь моего отца Славой, то для меня получалось, что наказать сына, это значит, поднять руку и на отца…

Помолчали. Я сказал, что по инерции старался сохранить в себе традиции, правила, которые были в нашей семье, когда я рос. А, когда повзрослел, старался сохранить и поддерживать их уже в своей семье.

Ребята вспомнили, как пацанами тырили яблоки в чужих огородах. Хотя в своих яблони тоже росли. Как нравилось бахать из больших ключей от домашних замков. В отверстие ключа заталкивали серу от спичек, вставляли туда большой затупленный гвоздь. Соединяли все это веревкой и ударяли о что-нибудь твёрдое. А я в свою очередь вспомнил свое детство. Как маленьким тонул в реке (упал с мостков) и меня спас, прибежавший на крик детворы, сосед.

И моё увлечение пиротехникой вспомнилось. В руках побывали и поджиги, и обрезы, и шомпалка. Я вспомнил, что из такого оружия расстреливал Евангелие от Матфея. Отец увидел эту книгу с вмятинами (она толстая и её не прострелить). Не ругал, но сказал, что в любую книгу вложен человеческий труд, тем более в такую! Он держал её в руках и бережно гладил пальцами вмятины на обложке. И тут я впервые понял, что сделал больно книге, не просто совершил грешный поступок, а именно причинил боль книге! Отец раскрыл Евангелие и прочитал вслух отрывок. Я не помню дословно суть текста, но я запомнил на всю жизнь, руки отца, бережно державшие книгу, важность и торжественность момента, звук голоса, читавшего молитву.

До сих пор удивляет, что папа не отобрал у меня стрелялку. Видимо чувствовал, что с моим характером, через некоторое время, у меня, на смену отобранному, появится другое оружие, возможно, серьезнее прежнего.

Рассуждая об озорстве, вспоминая знакомых, которых давно уже и в живых-то нет, мне вспомнились отношения с бывшими соседями – Чумаковыми.

Константин Федорович Чумаков был машинистом. Ездил на паровозе. Онисья Михайловна – домохозяйка. Маленькими мы звали их дядя Костя и тётя Оня. Детей у них не было. Были они как-то нелюдимы и в гости к ним никто не ходил. Даже родной брат дяди Кости, живший в нашем городе, бывал очень редко, и они не любили шума, нашего детского. Дом их стоял на самой горке. Зимой, от их калитки мы делали лыжню с трамплином. Наши уличные крики доставали тётю Оню и она, чтобы отвадить нас, посыпала спуск золой, а мы рядом другую лыжню прокладывали.

Летом, напротив наших огородов мой папа в реку ставил козлы с досками. Для того, чтобы с них можно было полоскать бельё, половики. Мы, ребята, с утра до вечера осаждали это сооружение, превратив его в нырялку. Чем, конечно, мешали женщинам полоскать бельё. Тётя Онисья, чтобы нас босоногих сорванцов, прогнать оттуда, посыпала место у нырялки битым стеклом. А моей маме жаловалась, что от этих ребят шумно больно…

В нас, пацанах, зарождалась детская месть. Зимы раньше были серьезные – минус тридцать пять градусов, минус сорок, и стояли такие морозы декаду. Заборы, помню, трещали и дома временами передёргивало. В такие морозы я выносил из дома банку с водой. А у этих соседей все калитки от воров запирались на замки. И мы вечером наливали в эти замки воду. В своей мести мы пошли дальше. Стали периодически бить у них в доме окна. Периодически – это раза три, по-моему.

Как-то я летом или осенью из рогатки выстрелил к ним в окно. Хоть и маленький был, но стрелял метко (конечно, в окно из рогатки и попасть-то несложно). Онисья Михайловна увидела это и закричала, что нажалуется моему отцу (она сказала «батьке») и, что он меня ремнём отходит. Я спрятался в кустах сирени и ждал, когда вернётся с работы отец. Этого ждала и тетя Онисья. Когда отец поравнялся с домом, тётя Оня сообщила ему о моём хулиганском поступке. Отец нахмурился, а она, мне так показалось, обрадовалась, что мне всыплют… Из кустов я всё это видел и слышал разговор. Прятался я на улице до вечера. Но, домой идти надо. Явился. Отец понял, что я всё знаю и прочувствовал. Погрозил мне пальцем и сказал: «Больше меня не подводи». И больше к этому разговору не возвращался. И в дальнейшем, когда с ребятами хотели где-нибудь созорничать, вспоминалась папина фраза и меня это останавливало от проступка. Уже в те детские годы я очень уважал отца и любил.

Прошло время. Дядя Костя вышел на пенсию, его разбил паралич. Он мог только передвигаться по двору, волоча ногу. Дядя Костя не разговаривал, – у него пропала речь, но он все понимал. Я, уже будучи взрослым, возвращаясь с работы и, видя Константина Федоровича во дворе, всегда останавливался. Здоровался с ним и рассказывал Константину Федоровичу о своей работе, что в городе произошло, о разных делах. А он стоял, слушал, изредка кивая головой и по его щекам текли слёзы… Когда Онисья Михайловна осталась одна, я помогал ей: носил с колодца воду, из сарая дрова. В магазин за продуктами она ходила сама.

Дедушка Андрей

Сумерки были уже осенние, длинные. И мы, днём порыбачив, побрав на болоте ягод, до темноты возвращались в домик. Поужинав, лежали на полатях. На столе горела свеча, в избушке натоплено, и мы в полудрёме не торопясь переговаривались, часто отдаваясь своим воспоминаниям. И вот Саша, до этого слушавший нас, стал рассказывать о своём дедушке.

Он и раньше часто о дедушке вспоминал. Вспоминал родительский дом в деревне Марково. Родители Саши постоянно были на работе, и маленький Саша большую часть времени проводил с дедом.

Звали деда Андрей Константинович Киселёв. Раньше Андрей Константинович занимался подсочкой леса, был егерем. На нем держалось всё домашнее хозяйство. Почти всю домашнюю утварь Андрей Константинович изготавливал сам: стол, скамейки табуретки, кадки, косы и другое. Все эти вещи были сделаны просто и добротно. На некоторых предметах были вырезаны рисунки, то есть, к любому делу дед подходил творчески. И рыболовные снасти он изготавливал сам. Мне приходилось видеть леску, искусно сплетённую из тонких веревочек на крупную рыбу; блёсны, которые сделаны из металлических ложек. А ветеря дед Андрей плёл из ивового прута. Саша вспоминал, что иной раз на озёрах попадала такая крупная рыбина, что её Саше было просто не поднять.

По рассказам Саши дед Андрей очень любил встречать своих детей, которые повзрослев, разъехались кто куда. В такие моменты он брал в руки гармонь и играл. При этом пел задорные частушки, это для него был праздник. А играл Андрей Константинович виртуозно! У дедушки было пятеро детей и всех их дед научил играть на этом инструменте. Надо сказать, что у всех Киселёвых – хорошие голоса и они любили петь. А в большие праздники ещё и залихватски отплясывали.

Большое трудолюбие, весёлый нрав, доброта, – всё это было у деда Андрея. И в Сашиной памяти дедушка Андрей остался сильным, добрым, светлым человеком.

Когда мы с Сашей отправлялись на рыбалку в его родные края, он, прежде чем остановиться у родительского дома, всегда сначала заезжал на кладбище. Садился рядом с могилкой деда Андрея и негромко начинал разговаривать. О чём Саша рассказывал, не знаю, так как в такие минуты я тихонько уходил в сторону, чтобы не мешать. Не мешать беседе внука с дедушкой Андреем…

Древо жизни

Настала очередная ночь нашего пребывания в Вепском краю. Саша и Алексей посапывали. Мне не спалось. В такое время иногда в голову лезут мысли против своей воли. Тем более, Саша накануне, вспоминая своего деда, затронул и мои воспоминания о родных. Перед глазами у меня была наша родословная. На удивление толстая и в этом большая заслуга моей сестры Наташи. На удивление потому, что, когда мы работали, нам было не до этого. Отец моего папы, его братья, дедушка и прадедушка нашего дедушки (как оказалось) были священниками, поэтому в советское время эта тема была под запретом. Со временем, кто знал наши корни, ушли из жизни и Наташе пришлось собирать сведения по крупицам.

Если укрупнить, то получалось, что по папиной линии родственники были священнослужителями: Озеревский Михаил Павлович (1873—1909гг), Озеревский Павел Николаевич (1846—1900гг), Озеревский Николай Николаевич (1810—1863 гг.); по маминой – учителя. Правда мамин дед Волков Андрей Кузьмич был краснодеревщиком. Осталась мебель, сделанная его руками. Выполнена красиво аккуратно, надёжно. А мамин папа Пётр Константинович был машинистом. По рассказам мамы и по сохранившимся бумагам человек он был уважаемый. Принимал активное участие в коллективизации. Был машинистом-наставником и в общественной работе принимал активное участие. Имел наградные листы. Но в 1938 году с ним поступили подло – расстреляли.