Александр Романов – На земле непокоренной (страница 1)
Романов Александр Васильевич
В начале 1944 года, готовясь достойно встретить наступающую Советскую Армию-освободительницу и отметить двухлетнюю годовщину действий в тылу врага, партизаны нашей бригады решили написать историю своего соединения.
Но хороший замысел так и остался незавершенным: не до этого было в то горячее время. Удары по ненавистному врагу с фронта и тыла усиливались с каждым днем, земля горела под ногами немецко-фашистских захватчиков. Народные мстители старались своими активными действиями приблизить час полного освобождения Родины от оккупантов.
А потом — радостная встреча, и опять — в боевой поход вместе с частями родной армии… Часть партизан осталась на освобожденной земле для восстановления разрушенного войной хозяйства.
По долгу службы мне пришлось доложить Центральному Комитету КПБ о боевом пути бригады, включив в отчет все записки и воспоминания партизан. На этом, как я полагал, мои обязанности окончены…
С тех пор прошло уже немало лет. И оказалось, что на нашей маленькой и огромной планете не перевелись еще люди, вынашивающие планы новой войны. Многое заставляет сейчас вспомнить осыпавшиеся хлеба грозного тысяча девятьсот сорок первого года, горящие города и села, бесчисленные вереницы людей, лишенных крова, слезы и проклятия матерей…
Книга эта, конечно, — не полная и всеобъемлющая история партизанской бригады имени К. Рокоссовского. В силу своих возможностей я пытался рассказать лишь о главных событиях и боевых операциях именно в тех районах Белоруссии, где нам пришлось действовать, — на древней Полоцкой земле.
НАШЕСТВИЕ
Первый час войны застал меня и мою часть во Львовской области, недалеко от нашей государственной границы. Всем было ясно, что рано или поздно придется столкнуться с гитлеровцами, но никто не ожидал, в это тихое, спокойное, мирное июньское утро 1941 года, перед самым рассветом начнется внезапно война, одна из самых тяжелых и опустошительных войн, которые знало человечество.
…В это утро я проснулся очень рано: меня разбудили какие-то страшные взрывы. Прислушался и понял: бомбят соседний аэродром. Наскоро оделся и почти бегом направился в часть.
А потом все происходило так, как и должно было происходить на войне. Короткое совещание командиров и политработников, боевая тревога, развертывание артиллерии, выход подразделений на исходные рубежи… Днем неизвестно откуда доставили и первых пленных: одного фашистского летчика и двух здоровенных солдат. Командиры и политработники приходили и смотрели на них, как на зверей в зоопарке. Но никто не мог их допросить: не знали немецкого языка.
Вечером состоялось совещание политработников. Батальонный комиссар Щелчков, участник боев на Халкин-Голе, рассказал о развертывании подразделений, о борьбе с вражескими самолетами, о боях с десантом, о подвигах отдельных бойцов и командиров, о задачах воспитательной работы в новых условиях, о борьбе с паникой…
Все, как и должно быть на войне…
Однако в первые же дни войны все, особенно кадровые командиры, поняли, что эта война — совсем не такая, как им раньше представлялось. В военных училищах и академиях они изучали стратегию и тактику не такой войны. И, прежде всего, потому, что история войн никогда не знала такого противника. Советские люди хорошо представляли себе звериное лицо фашизма, но только в непосредственной схватке с ним многие поняли его сущность. Озверевшие гитлеровские головорезы в своем стремлении уничтожить первое в мире социалистическое государство не остановились ни перед чем. Даже листовки, которые фашисты сбрасывали в начале войны, говорили о том, что на нашу Родину напала какая-то банда разбойников и грабителей.
До сих пор почти слово в слово помню, что сказал наш комдив Баранов, когда ему показали несколько фашистских листовок. Помню, быть может, потому, что он высказал то. что наболело у каждого, то, о чем каждый из нас думал тогда.
— Война эта необычная, товарищи. В этих бумажках, — Баранов показал пачку разноцветных листовок, — мы хорошо видим лицо врага. Фашисты сами себя разоблачают, это во-первых. Во-вторых, поверьте мне, участнику гражданской войны, что собственники фабрик, заводов и земель нам, рабочим и крестьянам, правды никогда не скажут и добра не пожелают. Свободу они нам несут от свободы, от хлеба, от мирной жизни. Вражеская пропаганда рассчитана на простаков, наш народ ей не поверит. В-третьих, это война классовая, а не просто война двух армий. Нас ненавидят империалисты еще со времен Октября. Они ненавидят и свой трудовой народ. Поэтому война будет ожесточенная, она может стать всенародной войной. И, наконец, у фашистов не хватит ни средств, ни силенок. Нашу страну никто никогда не побеждал, как бы нам ни было иногда тяжело. Поэтому каждый из нас должен сделать все, чтобы спасти Родину, чтобы приблизить час победы. А мы обязательно победим, в этом я уверен.
…Семь дней и семь ночей не прекращались ожесточенные бои, без отдыха и сна, почти без пищи. Фашисты вводили все новые и новые резервы. Через определенное время повторялась бомбежка с воздуха. Полутонные бомбы рвались» казалось, совсем рядом.
А потом началось отступление. Измученные, усталые, полуголодные, молча, стиснув зубы, шли бойцы и командиры, и каждый думал: «Нет, этого не может быть… Нельзя допустить, чтобы гитлеровцы топтали нашу страну».
Ночью, на марше, проходя через маленькую деревушку, наш батальон нарвался на засаду врага. С ходу пришлось вступать в бой, не успев даже окопаться. Враг бил с соседнего кукурузного поля. Казалось, он совсем близко, были слышны даже слова непонятной команды. Прямо на дороге развернулись артиллеристы, и началась неравная дуэль. Люди буквально валились с ног: сказывалось перенапряжение этих первых дней войны. Каждый старался залечь, используя складки местности. Окопаться как следует не было ни сил, ни возможности: враг ни на минуту не прекращал настильного огня.
Неравный бой длился до самого рассвета. Несмотря на большие потери, батальон сдерживал натиск фашистов. И только утром, когда немцы открыли огонь из минометов и налетела вражеская авиация, бойцы небольшими группами начали отходить.
Белобрысый политрук, пристроившись на пеньке у опушки леса, регистрировал коммунистов и собирал партбилеты, складывая их в небольшой кубический сейф. Люди подходили к нему, и молча, виновато шаря по карманам, сдавали документы.
— Это что, обязательно? — нерешительно спросил я у политрука.
Он пожал плечами, а потом, будто спохватившись, выкрикнул:
— Быстрее! Сдаете или нет? Я кончаю уже собирать.
И вот уже рука потянулась к сердцу, где был запрятан в боковом кармане партбилет, дотронулась до огненной книжицы.
«Нет, не отдам, — будто резануло у меня в мозгу. — В тайге без голоса останусь. А вдруг…»
И тут же вспомнился Михаил Васильевич Савосин, мой первый партийный руководитель и наставник. Еще перед армией, в Ораниенбауме, Михаил Васильевич был непосредственным моим начальником. Строгий и человечный, он своей партийной принципиальностью, чуткостью, правдивостью полюбился каждому из нас. Он научил своих воспитанников умению переносить любые трудности и испытания, критически осмысливать свои поступки, всегда помнить о своем долге перед товарищами и перед страной. Михаил Васильевич предложил мне рекомендацию в партию.
«Ты должен находить выход в любой обстановке, разве не этому учил тебя Михаил Васильевич, — думал я. — Ведь ты — коммунист, и забывать об этом нельзя никогда ни на минуту!»
А обстановка была действительно очень сложной и непонятной. Никто толком не знал, где противник и где наши соседи. Группа бойцов нашего батальона, с которой шел и я, потеряла связь с командованием. Настроение у всех подавленное: никто не знал, куда идем, ходили слухи, что немцы успели продвинуться далеко.
И только тогда, когда увидели штабели немецких пустых заправочных канистр в одной из деревень, мы поняли, что фашисты уже здесь побывали. Здесь и услышал я это страшное слово: «окружение». Быть может, тогда многие из нас не осознавали, что по-настоящему это слово означает…
С поникшими головами проходили мы через деревни, стараясь не глядеть в глаза встречным колхозникам. Крестьяне несли и подавали нам кувшины с молоком, краюхи хлеба, вареники, домашнюю колбасу. Говорили теплые слова, многие плакали. Мы закусывали на ходу, наскоро благодарили.
Однажды я присел отдохнуть у одиноко стоявшего амбара. Вдруг за углом промелькнула чья-то тень. Я вздрогнул, рука механически потянулась к пистолету. Из-за угла амбара вышел немец, меня он не замечал. Гитлеровец смотрел в сторону уходивших наших бойцов, держа автомат наготове. Я прицелился и выстрелил. Солдат рухнул на рявкнувший короткой очередью свой автомат.
В деревне поднялась суматоха. Послышались крики, плач, выстрелы. Стало ясно: немцы стреляют в мирных, безоружных жителей. «Что делать? Своих уже не догонишь: немцы пристрелят, а уходить надо», — подучал я. Нырнул в придорожную канаву и перебежками направился к ржаному полю, стараясь скрыться и уйти. «Что случилось? Откуда тут взялись немцы? Неужели они и впереди?» Особенно никак не укладывалась в сознание эта дикая стрельба по беззащитным женщинам и детям незнакомой, но до боли в сердце родной украинской деревушки.