Александр Романов – На земле непокоренной (страница 4)

Где-то решаются судьбы тысяч и миллионов твоих соотечественников, а ты вынужден сидеть в бездействии за колючей проволокой, не в силах даже облегчить свою участь. Но ведь я не один, — нас трое. В конце концов, здесь тысячи таких же, как я, одинаково обреченных людей. Но все-таки нас много, и все мы — единомышленники по духу. Эта мысль в первое время поддерживала каждого из нас, теплила надежду по крайней мере на возможность побега при первом удобном случае.　

…По лагерю снуют немцы с автоматами, то и дело проходят между группами угрюмо молчащих пленных. Прибывают все новые и новые машины. И вот ужо вся площадь между бараками заполнена людьми в шинелях и штатском, были даже несчастные в одном нательном белье. Многие ранены.　

— Третий день в окрестностях Киева и Житомира идут облавы и прочесывания полей, лесов и деревень, — услышал я шепот из небольшой группы людей в штатском. — Говорят, что немецкий поезд был взорван под Попельной… На Фастовском большаке кто-то взорвал машины, да и на хлебозаводе была диверсия…　

Я толкнул стоявшего рядом со мной Валюшку. А тот чуть не вскрикнул, но, сообразив, поперхнулся, искусственно и длинно раскашлялся. Мы многозначительно переглянулись. И как-то сразу стало веселей: хоть самую малость, но все-таки успели мы навредить гитлеровцам. И об этом даже люди говорят.　

Вдруг все повернулись в одну сторону и попятились к баракам. По лагерю шел комендант. Небольшого роста, с тоненьким острым лицом, похожий на хорька гитлеровец был в обычном зеленом мундире и огромной, как барабан, фуражке с высокой тульей. Шел он с суковатой палкой. Очки на остром носу коменданта были непомерно велики для маленького лица.　

Оказалось, что этот маленький смешной человечек был грозой для военнопленных. Все торопились куда-нибудь спрятаться, чтобы не попасть ему на глаза.　

— Тикай, хлопцы, хорек идет!　

— Сучье вымя! Чтоб ему ни дна, ни покрышки!　

— Чтоб ему очи повылазили, вонючке!　

— Эй ты, ховря!　

Пользуясь тем, что фашист не знал русского языка, люди не стеснялись в выражениях. Комендант прошел к толпе и ударил палкой прямо по носу одному зазевавшемуся молодому парню. Тот взвыл от боли, за что получил еще две оплеухи по щеке. Это, как я потом узнал, означало «хорошее расположение духа» коменданта. Гитлеровец отряхнул ладонь и вытер руку платком, оглянулся, садистски улыбаясь прямо в лицо окровавленному парню.　

Откуда-то появилось несколько человек в белых халатах. Пленных построили, и начался унизительный осмотр. Кажется, всем ясно, зачем на земле существуют врачи. Но и их гитлеровцы приспособили для своих зоологических целей. Одного за другим из строя вытолкали нескольких евреев, затем еще, еще… Потом гитлеровцы принялись сортировать пленных на «цивильных» и бывших в армии. Я со своими товарищами попал в отделение для гражданских лиц. Мы полагали, что здесь легче будет совершить побег. Наш сектор, площадью с гектар, был окружен тремя рядами колючей проволоки. Рядом на такой же площади размещался женский лагерь. По углам маячили вышки, где стояли часовые с пулеметами. Вышки были и вдоль всей ограды лагеря на расстоянии 150–200 метров друг от друга. С внешней стороны за колючей проволокой патрулировали парные посты. «Ну, теперь не убежишь», — подумалось мне.　

Потянулись бесконечные дни вынужденного безделья и голода, дни ловли вшей и утомительного стояния на поверках, дни дикой травли военнопленных собаками, дни задавленной тоски и упорных и настойчивых поисков возможности побега…　

В нашем секторе находилось около пятисот человек. Но, присмотревшись, можно было заметить, что настоящих невоенных среди них немного. Это, в основном, беженцы, несколько учащихся школ ФЗО, до десятка людей преклонного возраста, проклинавшие немцев на чем свет стоит, три семьи в полном составе с подводами и домашним скарбом, какой-то артист местного театра. А остальные — и их было большинство — военные, окружении. Постепенно люди узнавали друг друга.　

У артиста, неизвестно откуда, появилась гитара. Под вечер он усаживался на камень близ женского лагеря, начинал пробовать струны. Вокруг него собирались заключенные. Мы видели, что с той стороны к колючей проволоке подходили и женщины. Перебирая струны, артист начинал:　

^{Глухой неведомой тайгою,　 Сибирской дальней стороной　 Бежал бродяга с Сахалина　 Звериной узкою тропой.}　

Песня брала за душу, люди сидели, затаив дыхание, и не сводили глаз с певца. Кто шмыгнет носом, кто ладонью смахнет слезу. И вот песня закончилась:　

^{Умру — в чужой земле зароют,　 Заплачет вся моя семья.　 Жена найдет себе другого,　 А мать сыночка никогда.}　

И мы видели, как навзрыд плакали женщины. Болезненного вида старик, всегда пристраивавшийся рядом с артистом, до боли сжимал веки, казалось, с трудом выпуская цепочки слез. Все просили сыграть что-нибудь еще. И артист пел:　

^{Украина золотая,　 Белоруссия родная, — 　 Ваше счастье молодое　 Мы стальными штыками оградим!}

А однажды, ловко перебирая струнами, с каким-то внутренним огоньком глядя на понурых узников, в быстром темпе торжественно запел:　

^{Мы кузнецы,　 и дух наш молод,　 куем мы счастия ключи.　 Вздымайся выше,　 наш тяжкий молот,　 в стальную грудь сильней　 стучи, стучи, стучи!}

А ночью в гараж-бараке он вполголоса напевал тут же сочиненные частушки, которые с памфлетной меткостью били по врагу.　

Через день артист исчез из лагеря… А на колючей проволоке с женской и мужской стороны сектора появилась табличка с надписью:　

«К проволочному заграждению не подходить.　

Часовой будет стрелять».　

Тут же, как бы в подтверждение своих слов, гитлеровцы пулеметной очередью срезали одного паренька. Он упал, даже не вскрикнув, и повис на проволоке…　

С первых же дней запомнился тип из «русской» администрации лагеря. В его обязанности входило дубасить пленных резиновой палкой в момент раздачи баланды. Два раза в день в лагерь привозили бочки с «варевом». Нальют половник, попробуешь — отвар травы, ни крупицы соли. К этому давали граммов сто хлеба, который хрустел на зубах, очевидно, в тесто добавляли древесную муку или песок. Хлеб был черствый, безвкусный, как будто был испечен лет двадцать назад. Баланды и хлеба на всех не хватало, поэтому в момент раздачи всегда образовывалась давка и суматоха. Здесь-то и отличался этот тип из «русской» администрации, прозванный «обермерзавцем». Предатель, оказывается, хвастался, что сдался в плен добровольно 21 июня.　

— Война началась двадцать второго, а он двадцать первого в плен попал, — говорили в лагере.　

— Это сверхмерзость.　

— Обермерзость.　

— Одним словом: обермерзавец.　

После раздачи дневной баланды люди расходились по лагерю, собирались группками, шушукались, слонялись в безделье, валялись на соломе, не зная, как убить время, не зная, что будет дальше.　

Вечером, не дав доесть крохотную порцию все той же баланды, немцы спускали свору овчарок и вместе с обермерзавцем с гиканьем, свистом, рассыпая побои направо и налево, загоняли людей, словно стадо овец, в бараки. Собаки хватали несчастных, разрывая одежду, вгрызаясь клыками в тело… Было что-то дикое в этих фашистах, что-то от первобытных дикарей. Не верилось, что это не сон, что такое может твориться в двадцатом веке.　

Гитлеровцы придумали нам и «работу»: мы подолгу стояли на бесчисленных поверках. А сосчитать военнопленных немцам, видимо, было очень трудно. Они проверяли нас и по фамилиям, присваивали номера, потом эти номера меняли, давали новые, потом несколько раз всячески меняли порядок построения. Сначала нам было непонятно: зачем это? Но когда кого-нибудь на поверке не обнаруживалось, стало ясно, что люди из лагеря различными путями убегают. Непоколебимая воля к борьбе и смекалка обреченных была сильнее охраны и колючей проволоки. После каждой проверки снова и снова осматривались заграждения, вывешивались разные предупредительные надписи.

Для осмотра и ремонта проволочных заграждений фашисты привлекали и пленных. Однажды в такую группу попали и мы. Немец завел нас в гараж. Это служебное помещение только одной стеной выходило в лагерь. Здесь была когда-то мастерская. Нам приказали взять связки проволоки, колья, гвозди и топоры. Мы осмотрелись. На полуразвалившемся горне лежали длинные ржавые ножницы для резки железа… Ванюшка толкнул меня, кивнув на них, и мы поняли друг друга. Я улучил минуту, когда немец отвернулся, и быстро засунул ножницы в рукав своей свитки.　

Работали мы недолго: слишком уж густой паутиной был обтянут лагерь. В двух местах кем-то были проделаны дыры да через одну канавку проволока висела заманчиво высоко от земли. Нас заставили здесь вбить колья и добавить проволоки. «С голыми руками не пролезешь нигде, — размышлял я. — Хорошо, что ножницы удалось прихватить».　

Вернувшись к себе в барак, я постарался незаметно спрятать ножницы под входные двери, замаскировав это место землей и соломой.　

Теперь вместе с товарищами надо было разработать план побега.　

А в лагере постепенно тлел процесс консолидации, тайного сколачивания групп и небольших коллективов. Было заметно, что люди, присматриваясь друг к другу, группируются по небольшим ячейкам. Еще несколько дней назад собирались по 3–4 человека. Смотришь, и вот уже такие группы сидят вместе, о чем-то беседуют… Особенно приметил я небольшую группу, человек в тридцать, которая постоянно собиралась вокруг одного коренастого мужчины лет сорока пяти с успевшей вырасти окладистой рыжей бородой. В его осанке и грамотной речи опытный глаз мог угадать, что до пленения он был командиром Красной Армии, довольно высоким по званию.