Александр Романов – На земле непокоренной (страница 5)

Я и на себе не раз улавливал пристальные взгляды отдельных пленных, да и сам внимательно присматривался к окружающим. Заметил я, что Николай слишком часто беседует с какими-то двумя пленными, очевидно, тоже бывшими военными. Как-то раз я приблизился к ним, делая вид, что не замечаю и не слышу ничего. И вдруг:　

— Эй, лейтенант, иди сюда.　

Поворачиваюсь и вижу: слова обращены ко мне, а три пары глаз выжидательно улыбаются. Николай моргает: иди, мол, ближе, не бойся.　

— Я не лейтенант, — отвечаю угрюмо.　

— Ну, политрук, неважно. Давай знакомиться: командир артдивизиона Григорий.　

От неожиданности я даже руки не подаю и гляжу на Николая.　

— Знакомься, Саша, это свои люди. В нашем полку прибудет.　

— Михаил, — отрекомендовался второй.　

Я тоже назвал себя, и мы крепко, по-братски, пожали друг другу руки. Познакомили с Григорием и Михаилом Ванюшку. Нам стало веселее, особенно нашим новым друзьям. Они долго присматривались, к кому бы примкнуть, и, наконец, высмотрели нас.　

По лагерю пополз слушок: в Белоруссии двум партизанам присвоили звание Героев Советского Союза.　

Даже эта, казавшаяся невероятной, весточка волновала всех. Значит, все идет своим чередом. Значит, наши бьют гитлеровцев. Каждая новость с родимой земли горячо обсуждалась у нас в бараке.　

— Вот это да! Молодцы, ребята.　

— Надо бы издать еще один указ.　

— Какой?　

— Смертный приговор за твое сиденье-безделье здесь.　

— А что я тут сделаю?　

— Сидя здесь, конечно, ничего не сделаешь.　

Легкий смешок прокатился по рядам. А один новичок, стараясь подделаться под общее настроение, сказал:　

— Ты вот говоришь одно, а я скажу о другом. Коли бы знало правительство, сколько мы выстрадали, оно, может быть, и нам бы присвоило званье…　

Рыжебородый мужчина пробасил:　

— А сколько ты немцев убил?　

— Я не убил, а говорю — выстрадал. Я пять раз из плена бежал и на этот раз убегу.　

— Ого. Герой. От твоих страданий великая польза людям будет? Нытик и болтун — предатель в любом деле. Все будут работать или воевать, а он будет без дела языком трепать. В нашем положении выход один: бороться до конца. А иначе мы свинца, а не золота достойны.　

На другой день немцы вывели рыжебородого на лагерную площадь и у всех на виду расстреляли.　

Случай этот потряс всех. В чем дело? В чем был виновен рыжебородый? Кто его выдал? — недоумевали все.　

Ночью в бараке, когда, казалось, все уже уснули, послышалась возня, шорох соломы, чей-то поспешный шепот и придушенный стон.　

— Держи крепче…

— Садись на ноги…　

— Глотку, глотку ему…　

А потом кто-то из угла громко объявил:　

— Товарищи, провокатор уничтожен. Собаке — собачья смерть.　

Провокатора подтащили к воротам, уложив поперек прохода.　

— А вы не бойтесь, товарищи, такая же доля постигнет каждого, кто попытается продавать своих, — раздался все тот же четкий и ясный голос.　

А утром мы обнаружили, что провокатором оказался тот самый «новичок», который хвалился тем, что пять раз бежал из лагерей. Ванюшка рассказал, как этот тип неоднократно пытался заводить с ним провокационные разговоры. В один из последних дней рядом с Ванюшкой почему-то оказался рыжебородый. Как только предатель начал говорить Ванюшке о сострадании, о том, стоит ли вот так мучиться, и что-то еще в этом роде, рыжебородый тут же вмешался и дал достойный отпор нытику.　

«Ясно, что этот нытик выдал рыжебородого, — подумал я. Но, наверно, рыжебородый успел сколотить крепкую и сплоченную группу, раз ребята тут же убрали предателя. Значит, мы внеоплатном долгу перед погибшим, перед всей его группой. Значит, и здесь, в лагере, в этих условиях, идет беспощадная борьба с врагом, борьба тайная, скрытая, опасная, жестокая, требующая от каждого колоссального напряжения всех сил».

Две ночи подряд натужно стонал старик, корчась на соломенной подстилке. Тот самый старик, который горько плакал, когда артист играл из гитаре.　

— Вот сволочи, хоть бы помогли старику чем-нибудь, — ругались заключенные по адресу немцев.　

— У него, наверно, аппендицит или заворот кишок от этой баланды.　

— Что бы там ни было, надо же чем-то помочь человеку.　

Утром мы сказали представителю администрации лагеря, что старик болен и нужно что-то предпринять. Пришел немец, повернул его сапогом на бок и ушел. В этом и заключалась вся фашистская «помощь». Старик, согнувшись крючком, лежал на боку, сложив руки на животе, и кричал на весь лагерь. К вечеру он умер. Его вывезли за колючую проволоку, кинули в какую-то яму…　

— Вот вам и жизнь человечья, — тихо сказал кто-то.　

— Наша жизнь для немца — хуже собачьей. Овчарок они лучше кормят и берегут, — негодовали заключенные　

— Не то еще будет…　

На следующий день в лагере появились немецкие газеты на русском языке. В газетах фотоснимки: пленным раздают баланду, совсем как у нас. Бочки, длинная очередь людей в серых шинелях и рядом — человек с овчаркой и резиновой палкой в руках. «Хорошее питание и отдых вдали от войны», — гласила подпись под фотографией. «Медсестра германской армии оказывает помощь русскому военнопленному», — прочитали мы еще под одной фотографией.　

— Надо быть безнадежно тупым человеком, чтобы печатать эту гадость, — сказал Ванюшка.　

— Не печатать, а давать нам в руки. Ведь мы очень хорошо знаем эту «райскую» жизнь.　

Такой неуклюжей стряпней гитлеровцы разоблачали самих себя. Я вспомнил листовки первых дней войны. Трудно было сказать, где больше мерзости: в тех листовках или в этих газетах.　

После очередной раздачи баланды был выстроен весь лагерь, и, как бы в подтверждение «райской» жизни, фашисты перед строем избили одного паренька из фабзаучников. Какой-то палач словно изощрялся в истязании. Он бил парня палкой, рвал у него волосы, схватив за чуб, ударял голову об асфальт, пинал сапогами. Паренек кричал, старался все время руками прикрыть лицо. И все же садист улучил момент и наотмашь ударил палкой по лицу. Нельзя было спокойно смотреть на эту сцену. Толпа заволновалась, люди уже не могли тихо стоять, сжав кулаки.　

— А ну, вперед, — толкнул я стоящего впереди, — убьют ведь хлопца.　

И вот уже первая шеренга робко подалась вперед. А задние все больше нажимали… Еще шаг… Комендант лагеря заметил волнение в рядах, что-то забормотал и крикнул: «Хальт!» Потом выхватил парабеллум. Тут же распахнулись ворота, и на пленных налетела свора овчарок. Все бросились бежать, подгоняемые лаем овчарок, гиканьем гитлеровцев, выстрелами из пистолетов. С пышек ударили пулеметные очереди. Несколько человек упало замертво, многие были ранены.　

Один раненый остался лежать на площади. Он кричал, не в силах подняться. Комендант подошел к нему, выстрелил в висок. А затем на безжизненное тело налетели свора собак…　

А в мыслях моих была полнейшая неразбериха. Ломались установившиеся взгляды, мнения, знания о немецкой культуре и науке, о немецком народе. Неужели эти дикари-жеребцы могли вырасти в центре Европы? Неужели они воспитывались на достижениях культуры и науки, которыми мы восхищались еще в школе? Да верно ли то, что Германия внесла большой вклад в развитие человеческой культуры? Или немцы навек позабыли обо всем этом и пали так низко, что могут понимать лишь один язык — дубины и свинца? Мне хотелось крикнуть на весь свет: «Кто виноват в том, что на земле выросли эти дикари?» Временами казалось, что всех этих ужасов нет, что это кошмарный сон, плод воображения, моральные муки, рожденные неудачами на фронте. «Парнишку разорвали собаками — не может этого быть!» — вертелось в голове. И какой-то внутренний голос отвечал: «Но ведь ты сам это видел, своими глазами!» Да, я видел это, видел, но ведь это — чудовищно, этого не может быть!.. И вот я уже инстинктивно хватаюсь за грудь проходящего мимо товарища:　

— Я видел сам! Но этого не может быть!　

— Да что с тобой? Что ты видел? — испуганно отталкивает меня товарищ и уходит.　

Это немного отрезвляло.　

Лагерь «жил» своей жизнью. Без дела слонялись люди, некоторые спали, в одном углу тихо разговаривали. Один выстругивает обломком косы деревянные туфли — готовится к осени, другой сидит на дубу: рвет листья, чтобы потом съесть их. Я иду к своим товарищам. Собираемся где-нибудь в уголке, и каждый высказывает наболевшее.　

— Мне кажется, — подытожил я свои мысли, — нет более страшной вещи на свете, чем превращение человека а зверя. Ведь все люди верят в человека, в его достоинство, поступки и действия, независимо от того, на каком языке он разговаривает. Человек знает, как встречаться, о чем говорить, в какие вступать взаимоотношения при встречах с себе подобными. Ну, бывают исключения. Преступники, например. Да и то люди научились принимать меры против них, ограждать общество от них, как научились действовать при встрече с хищным зверем, буйным животным, опасными насекомыми или змеей. А как быть с фашистами? Их действия не назовешь ни человеческими, ни скотскими. От них можно ожидать только дьявол один знает что! И поэтому бороться с ними надо беспощадно, до конца, до последнего дыхания…　

— Скоро все будет готово, — отозвался Михаил, — и мы сможем бежать.　

План побега был простой. Заранее разведав и изучив состояние охраны, проволочных заграждений, мы решили сначала пролезть в женский лагерь, а уже оттуда резать проволоку, стараясь вырваться наружу. В таком случае от внезапного огня слева нас мог немного прикрыть бетонный колодец, который находился как раз посредине этого ряда колючей проволоки. Правый часовой стоял подальше, и мы ни деялись, что он может промазать в ночной темноте. Да и лощинка за женским лагерем глубиной в полметра нас могла частично предохранить. Бежать непосредственно из мужского лагеря было слишком опасно: часовые могли услышать, слишком близко они стояли. Кроме того, на нашем участке не было ни высокой травы, ни кустов за оградой, как за женским лагерем.