Александр Путятин – Соратник Орлеанской девы. Триумф и трагедия Жиля де Рэ (страница 43)

На этом фоне более мелкие несоответствия и несообразности в показаниях слуг кажутся совершенно незначительными. Но, наверное, некоторые из них всё же стоит привести, чтобы картина стала более полной. Если верить показаниям Анрие, данным на светском процессе, в Нанте у Жиля де Рэ «трупохранилищ» не было. Слуги приводили детей «…в дом Ла-Сюз, где они убивались и сжигались в покоях, в коих почивал помянутый сир, бывший в постели, когда тела их сжигались; по порядку клались в камин толстые или длинные поленья на два тагана, и две или три вязанки сухого хвороста на поленья сии, после чего туда клали детей, а прах от тех, кто сожжён был, разбрасывался повсюду в Машкуле».

Зачем прах увозили из Нанта? Почему нельзя его было выбросить на месте? Этими вопросами следствие не задавалось…

Что касается общения Жиля де Рэ с дьяволом, то вначале он не смог вспомнить, сколько раз они с Франческо участвовали в заклинаниях – два или три. Затем, если верить протоколам, сказал что это было трижды: в замке Тиффож, в Бургнефе-ан-Рэ… а где третье – забыл. Чуть позже Жиль признался, что «…прежде чем пойти на одно из тех трёх заклинаний, на коем он самолично присутствовал, он собственною рукою написал долговую расписку, каковая его именем по-французски подписана была: «Жиль»; однако он запамятовал, что значилось в помянутой расписке, кою он написал с намерением передать её дьяволу, буде тот при заклинании, помянутым Франческо творимом, явится».

Не надо забывать, что от даты прибытия Прелати во Францию прошло к тому времени меньше полутора лет. В записке опального маршала содержалось самое важное, самое заветное желание… Как его можно было «запамятовать» за столь короткий срок – непонятно.

В показаниях самого Прелати тоже имеются несообразности. Вот он рассказывает судьям о заклинании дьявола в замке Тиффож. Магические круги, огонь, благовония… И текст воззвания к нечистой силе: «Я вас молю, Баррон, Сатана, Велиал, Вельзевул, во имя Отца, Сына и Духа Святого, во имя Девы Марии и всех святых явиться здесь в обличии своём, дабы говорить с нами и выполнить волю нашу». Ну что тут скажешь… Заклинать демонов именем Божьим – сильный ход! Только всё это немного не стыкуется с запретами креститься во время церемонии, о которых Прелати постоянно напоминал Жилю и его слугам (и о чём они сообщили в своих показаниях на следствии).

Столь же противоречиво выглядит история с магическим талисманом, который Прелати изготовил для Жиля в Тиффоже. Вот как это записано в показаниях маршала: «Далее, он сказал, что, прежде чем уезжать из Буржа, он послал помянутого Франческо в Тиффож, попросив его, чтобы тот во время его отсутствия сотворял заклинания и сообщал ему, что он делать будет и о чём узнает, и писал ему намёками о том, как работы его проходят; каковой Франческо ему написал и послал нечто вроде мази в серебряном сосуде, помещённом в мошну и в ларец, сделанный равным образом из серебра, а писал он ему, что сие есть драгоценный дар и чтобы он его хранил; а Рэ, доверившись тому, что писал ему помянутый Франческо, повесил мошну означенную на шею и носил её несколько дней; однако вскоре он её выбросил, обнаружив, что дар сей не приносит ему никакой пользы».

Сам Прелати о судьбе талисмана рассказывает по-другому: «Далее, он сказал, что менее года назад, в отсутствие помянутого мессира Жиля, пребывавшего в то время в Бурже, когда он совершал заклинание в зале означенной в Тиффоже, ему явился Баррон в помянутом обличье. Каковой Баррон принёс и передал свидетелю чёрный порошок на куске сланца. И Баррон посоветовал тогда Франческо, свидетелю, передать оный порошок помянутому мессиру Жилю в Бурже, дабы он его поместил в небольшой серебряный сосуд и носил на себе, ибо, сделав так, он преуспеет в своих делах. Каковой порошок свидетель отдал Жилю де Сийе, передавшему его помянутому мессиру Жилю в Бурж через некого Гаскара из Пузожа.

Когда же его спросили, носил ли Жиль порошок сей на шее, он ответствовал, что ему о том неизвестно; однако по возвращении оного сеньора Жиля в Тиффож помянутый Пуату, то есть Этьен Коррийо, отдал свидетелю означенный порошок в небольшом серебряном сосуде, завернутом в кусок полотна, обычно зовущегося “сандал”, и что свидетель его получил в означенном сосуде; каковой сосуд свидетель носил некоторое время у себя на шее, а затем снял его и поместил в небольшой сундук, или ларец, стоявший в его комнате, в доме некого м-ра Пьера Ронделя, в Машкуле, и что вплоть до ареста его сосуд сей небольшой был там, если он его не носил в своём кошельке».

Таким образом, мазь внезапно стала порошком, а выброшенный Жилем талисман благополучно вернулся в Машкуль… И Прелати хранил его в комнате до самого ареста. О том, что произошло с подарком дьявола дальше, в материалах процесса нет ни слова.

Имеет ли смысл продолжать разговор о несоответствиях? Думаю, пришло время поставить в этом вопросе жирную точку… С основными эпизодами всё и так ясно, а придираться к судьям по мелочам – наверное, не совсем корректно, ведь процесс 1440 года в Нанте вёлся на двух языках: старофранцузском[62] и церковной латыни. Для существенной части свидетелей и потерпевших, допрошенных судьями, родным был бретонский… Поэтому возможны неточности при записи их показаний церковными служащими и нотариусами-французами. К тому же количество ошибок наверняка возросло после двух последовательных переводов исходного материала: сначала с церковной латыни и старофранцузского – на язык современной Франции, а затем – с него на русский.

Когда 21 октября Жиль согласился признать приписываемые ему преступления, «…дабы таковым образом… снискать себе милость в глазах Господних», он потребовал, «…чтобы это признание было прилюдно оглашено на французском языке, так как многие из присутствующих латынью не владели». Маршал считал, что максимальная публичность процедуры даст ему хороший шанс на посмертное оправдание…

Оставалось решить ещё две важные задачи… Во-первых, признание вины следовало сделать формальным, а не фактическим. То есть облечь в такую форму, чтобы оно не выглядело самоубийством в глазах Господа. Стремясь достичь этой цели, Жиль де Рэ придумал, как свести самооговоры к минимуму. Изобличающие его вину показания «свидетелей и соучастников» маршал старался не отрицать и не подтверждать, а «…оставлять на совести тех, кто так сказал». Собственные «чистосердечные» высказывания Жиль очень тщательно дозировал, никогда не признавая больше того, что суд уже считал доказанным, – благодаря имеющимся у него протоколам допросов. Таким образом, виновниками смерти маршала в глазах Всевышнего становились другие – судьи, свидетели, соучастники, но не сам Жиль де Рэ.

Особенно отчётливо такая тактика – соглашаясь, не сознаваться – проглядывает в вопросе о ереси. Этот момент «признательных показаний» маршала имеет смысл привести подробно: «…сеньор епископ Нантский, от своего лица и от лица помянутого наместника инквизитора, названного Жиля, обвиняемого, спросил, не желает ли он вновь войти в лоно Матери нашей Церкви и воссоединиться с Нею ввиду свершённых им прегрешений, заклинаний злых духов и иных уклонений от католической веры. Каковой обвиняемый ответствовал, что никогда не знал дотоле о сущности ереси и о том, что он в неё впал и прегрешения совершал, ему было неведомо; однако с тех пор как вследствие признаний его и иных свидетельств Церковь рассудила, что свершённое им отдаёт ересью, вследствие суждения сего он просит, набожно встав на колени, скорбя и стеная, дабы названные сеньоры епископ Нантский и брат Жан Блуин, наместник помянутого инквизитора, вновь его воцерковили».

То есть маршал кается и просит прощения не потому, что совершил преступления против веры! Его считает виновным церковь, а Жиль де Рэ… Нет, даже не соглашается, а просто не спорит с судьями. Однако одного воцерквления маршалу недостаточно, ведь в начале процесса его предали анафеме. И потому Жиль, уже «…будучи таким образом воцерковлён, смиренно, на коленях, продолжая скорбеть и стенать, взмолился, чтобы его не отлучали от Церкви, каковое наказание при помянутом обнародовании окончательного приговора прозвучало, равно как и во всех иных наказаниях, коим он подвергся, значилось».

Поскольку запись об анафеме была в своё время внесена в документы процесса, Жиль проследил, чтобы судьи сняли её таким же образом. «Каковые ему прощение сие из любви к Господу предоставили… о чём в письменной форме, согласно церковному уставу, заявлено было, и ему вновь даровано было право участвовать в таинствах церковных и вступить в братство верных Христу и Церкви Его».

Оставалась последняя проблема: исповедь. Публичная процедура у костра – при всём честном народе – маршалу категорически не подходила. Лгать на последней исповеди – страшный грех, и совершать его Жиль не собирался. Документы процесса свидетельствуют, что судьям пришлось пойти ему навстречу и «…по настоятельной просьбе помянутого Жиля… епископ Нантский и брат Жан Блуин, наместник помянутого инквизитора, поручили священнику, брату Жану Жювнелю, из Ордена кармелитов в Плермеле, что в епархии Сен-Мало, выслушать тайную исповедь обвиняемого, отпустить грехи его, в коих он уже сознался или должен был сознаться, а также предписать ему во всех грехах во спасение своё соразмерно проступкам оным покаяться, как в тех, кои он за собою в суде признал, так и в тех, что затаились в глубине души его…»