Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 32)

Это бессилие сказалось ярко в деле отъезда Свидригайла. Его в Москве приняли особливо: великий князь дал ему Владимир, Переяславль, Волок, Юрьев и др., но, пробыв не более года, Свидригайло уехал обратно, убедившись, что Москву на западную борьбу не подымешь. Также двойственно, полно колебаний было положение Твери. До 1406 г. Иван Михайлович со всеми тверскими князьями идет с Москвой против Витовта. Но с этого года, почуяв себя подручниками Василия, тверские князья отказались помогать ему; Иван Михайлович перешел к союзу с Витовтом, рать тверская служила литовскому великому князю против Ордена, и, до кончины Ивана, Тверь в стороне Витовта, не Василия.

Тяжко и напряженно было положение великого князя московского между Витовтом и Едигеем. Этот правитель Орды в 1408 г. пришел на Русь большой ратью, осадил Москву, отряды татарские разорили Переяславль, Юрьев, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верею, Нижний Новгород, Городец, и ушел Едигей от Москвы, взяв с нее окуп в 3 тысячи рублей только потому, что надо было спешить в Орду, где поднялась новая замятня. А на восточной «украйне» шла почти без перерыва борьба с прикамскими и волжскими татарами и мордвой, осложненная смутами из-за нижегородско-суздальского наследства. В 1412 г. Василию, который при Булат-Темире не бывал в Орде, пришлось ехать к Джелал-Эддину (Зелени-Салтану), чтобы перекупить его милость себе от нижегородских вотчичей, и вернулся он с ярлыком преемника Зелени-Салтана, Керимбердея. При таких напряженных отношениях понятна нерешительная политика Василия, его осторожность относительно Витовта и Новгорода. В 20-х гг. XV в. между Москвой и Витовтом восстанавливаются мирные отношения, а на знаменитом Трокском съезде 1430 г., когда подготовлялась неудавшаяся коронация Витовта, видим при нем великого князя московского вместе с митрополитом Фотием.

Времена Василия Дмитриевича – тяжкая година неустойчивых, изнурительно-напряженных отношений, выяснившая неприспособленность политического строя Северо-Восточной Руси для решения задач, вытекавших из ее международного положения. Ослаблению ее внешней силы соответствует в ту же пору шатость внутренних устоев – симптомы того внутреннего кризиса, который довелось Москве пережить при Василии Васильевиче и который окончательное разрешение получил только при Иване III. Сила власти великокняжеской при Калите, Семене и Донском покоилась на одиначестве князей-вотчичей московских и на союзе с митрополией всея Руси. Оба эти устоя пережили в XV в. тяжкое испытание.

Дальнейшие события разыгрываются на фоне этого кризиса, им в значительной мере обусловлены. Поэтому обращусь теперь к рассмотрению его основных черт.

Русская митрополия стала серьезной политической силой со времени Калиты и достигла вершины этого значения при Алексее. Трудно сомневаться, что канонизация Петра была таким же политическим актом Феогноста, как позднее – в 1448 г. – канонизация Алексея митрополитом Ионой. Эти канонизации освящали традицию митрополии, ставшей московской не по резиденции только, но и по духу и тенденциям: патронат митрополитов Москвы переносится ими в сферы сверхчеловеческие, в область ходатайств перед престолом всевышнего. На [примере] деятельности митрополита Алексея мы видели, как его церковно-политическое значение получало для Москвы значение не только в отношениях междукняжеских, но и в делах международных, в Константинополе и в делах литовско-русских. Удержать в целости эту опору московской политики было делом слишком важным для великих князей московских. И митрополит Алексей с великим князем Дмитрием Ивановичем озабочены были сохранением московского характера митрополии. Путь к тому был предуказан: кафедру надо передать по Алексее – лицу той же дворцовой среды, из коей вышел и он. Митрополит намечал св. Сергия. Святитель из служилой среды, участник политики митрополита-политика, лично близкий великокняжескому дому, брат великокняжеского духовника, влиятельный по личной жизни духовной силой и авторитетом старчества – казался наилучшим кандидатом; но Сергий уклонился, находя, что дело «выше его меры», и остался [в своей обители] св. Троицы.

У великого князя был другой кандидат, более приспособленный для светской и публичной стороны в деятельности митрополита – архимандрит дворцового Спасского монастыря Михаил, известный под именем Митяя или Мити (быть может, по мирскому его имени). Этот видный красавец, речистый, знаток премудрости книжной, толкуя ее силу не только духовными, но и житейскими притчами, премудрый в делах и суждениях, поражая огромной памятью, стоял на пороге большой церковно-политической карьеры. При великом князе Митяй был печатником-канцлером, стоял в центре дворцовой среды, «бысть отец духовный всем боярам старейшим», когда еще священником великий князь перевел его из Коломны в Москву. Дмитрий с трудом уговорил Митяя постричься и сделал его архимандритом, пролагая ему путь к митрополии. Могло казаться, что Митяю предстояло стать вторым Алексеем, хотя у нас нет основания для оценки его личности как будущего государственного деятеля. Важен был основной вопрос – о своем человеке на митрополичьей кафедре. А тут встретились препятствия.

С одной стороны, в широких кругах духовенства Митяй, видимо, смущал своей не весьма духовной фигурой, усвоив вельможный блеск боярского быта и властного поведения. С другой – у временщика кандидата в митрополиты был готовый соперник: в Киеве сидел Киприан, поставленный в митрополиты киевские и литовские именно в удовлетворение жалоб Ольгерда на подчинение церковного управления Алексея московской политике; притом Киприан добился соборного постановления, назначавшего его на всю русскую митрополию после Алексея. Узнав о кончине митрополита, Киприан поспешил в Москву, предупредив письмом Сергия. Но в Москве его не приняли, а схватили, утаив его приезд от москвичей, и выслали вон. Да и нельзя было его принять: ставленник Литвы, враг Алексея, добивавшийся его низложения, казался заведомым врагом. Так началась церковная смута.

Киприан разразился посланием к тому же Сергию, где изрекал отлучение на причастных к его «иманию и запиранию, и бещестию, и хулению», и поспешил в Константинополь. Но сюда было отправлено из Москвы посольство, еще при жизни митрополита Алексея, и патриарх Макарий дал грамоту, которой определил не принимать на Восточную Русь Киприана (чье поставление при жизни Алексея заподозрено в неканоничности), и передал ту церков[ную область] в управление архимандриту Михаилу и вызывал его на поставление в Константинополь. Великий князь и снарядил соответствующее посольство с Митяем к патриарху. Но Митяй поднял вопрос о своем поставлении в епископы и митрополиты в Москве собором русских епископов. Какие могли у него быть к тому личные или церковно-политические мотивы – не знаем. Но мысль встретила сочувствие великого князя и его бояр. Однако протест Дионисия, епископа суздальского, расстроил дело и обнаружил недовольство епископской среды против управления церковью лицом, не имевшим епископского сана. Что протест Дионисия не был единичным, показывает свидетельство, что и Сергий «не вверился» Митяю, и жалобы на Митяя за суровое «смирение и наказание» духовных лиц. Дионисий завязал и сношения с Константинополем, как видно из грамоты патриарха Нила, возводившей его в архиепископы с зовом приехать[187]. Великий князь велел его взять «за сторожи», но освободил под поручительство Сергия; а Дионисий выдал поручителя – уехал из Суздаля на Нижний и Волгой к патриарху. Не вижу прямых оснований видеть за поведением Дионисия происки князей суздальских. Дело было создано церковными раздорами, и местные князья могли разве помочь Дионисию снарядиться в путь; но сочувствующие ему были и в Москве. Вслед за Дионисием поехал и Митяй, но в дороге скоропостижно помер, а в Москве, естественно, возникли слухи, что не своей он смертью умер, т. к. многие не хотели видеть его на кафедре. Его свита, людная, как целый «полк велик зело», решила заменить его архимандритом Переяславского Горицкого монастыря Пименом и составила грамоту на его имя к патриарху от великого князя. Патриарх Нил его и поставил. Дорого обошлось это дело – и «Русский долг» по хартиям от имени великого князя пришлось московским князьям разверстывать, точно дань татарскую, между собой. Укрыть двусмысленность дела, как справедливо указал Голубинский, было трудно, раз в Константинополе находились и Киприан, и Дионисий. Что первый оспаривал права Пимена, знаем и из соборного деяния о поставлении Пимена митрополитом «киевским и великия Руси». И великий князь решил Пимена не принимать, а послал за Киприаном, который и водворился в Москве в мае 1381 г., а в декабре приехал Пимен, [был] схвачен в Коломне и сослан в Чухлому. Впрочем, патриарх Нил стал за Пимена, а в Киприане Дмитрий не нашел желанного сотрудника, и через 16 месяцев он выслан из Москвы, уступив место призванному Пимену. Наконец, в 1383 г. вернулся архиепископ Дионисий, и, по-видимому, с его приездом возобновилось разбирательство константинопольских похождений Пимена. Великий князь летом 1384 г. послал Дионисия в Константинополь, «правления ради митрополии русския», и Дионисий представил патриарху обвинения на Пимена от великого князя, домогаясь его смещения и своего поставления. Собор решил послать на Русь двух греческих митрополитов разобрать дело, и если к тому придет, Пимена низложить, а поставить Дионисия. Но на обратном пути Дионисий в Киеве захвачен князем Владимиром Ольгердовичем и у него в заточении умер через год, что еще больше укрепляло мысль, что Киприан слуга Литвы, а Москве недруг. Тогда Пимен из Новгорода, где [он] был, добиваясь своего суда, ушел в Константинополь (по патриаршей грамоте, он пробирался через Южную Русь переодетым), а патриарх вызвал туда и Киприана. Это было в 1385 г., а только через три года спор разрешился в пользу Киприана, признанного митрополитом «всея Руси» с низложением Пимена. Но и Пимен поехал на Русь – «не на Киев убо, но на Москву только», т. к. в Киеве был Киприан, т. е. он представил дело так, что кончилось оно разделением митрополии, и был принят великим князем: ведь и посланный в Константинополь от великого князя архимандрит Федор сперва настаивал на низложении Пимена, а когда выяснилось, что выигрывает Киприан, стал на сторону того же Пимена, быть может, по инструкции из Москвы. Через год Пимен поехал в Константинополь, торжественно провожаемый всем освященным собором до Рязани, добиваться реабилитации. Современник, описавший эту поездку, говорит, что Пимен поехал «без совета» и против воли великого князя. Вероятно, Дмитрию санкция Константинополя казалась не очень важной, а поездка – грозящей возобновлением смут. Пимен не вернулся, а умер в Халкидоне в сентябре 1389 г. После его отъезда еще в мае умер великий князь Дмитрий, а новое правительство приняло Киприана; его привез в Москву прежний противник, архиепископ ростовский Федор. 17 лет (1390–1406 гг.) занимал Киприан кафедру.