Александр Поворот Реки – Попаданка на аукционе рабынь: выжить любой ценой (страница 5)
— Черт.
— Что?
— Пакет герметика пробит.
Высокий ничего не сказал, но его молчание стало тяжелым.
Гвоздь усмехнулся, и эта усмешка сразу превратилась в кашель.
— Оставьте. Догоню в следующей жизни.
— Заткнись, — сказала женщина.
Я посмотрела на свой тренч.
Бежевый, дорогой, мягкий. Тот самый, который утром казался удачной покупкой. Тот самый, к которому я подбирала сумку. Остаток моего нормального мира, испачканный грязью, кровью, чужим дождем. Абсурдный символ прежней Алисы — женщины, которая знала, как выглядеть на встрече, но не знала, как остановить кровь в подземелье.
И вдруг я поняла: если эта вещь еще может что-то значить, пусть значит это.
Я сняла тренч.
— Дайте нож, — сказала я.
Все посмотрели на меня.
— Что? — спросила женщина.
— Нож. Быстро.
Высокий медленно вынул из-за пояса короткое лезвие и протянул мне рукоятью вперед. Я взяла его. Пальцы дрожали, но не так сильно, как раньше.
Ткань жалобно треснула под лезвием. Я резала свой красивый плащ на длинные полосы, и с каждым движением будто отрезала кусок прежней жизни. Вот — рукав, в котором я держала стакан с кофе. Вот — пояс, который я завязывала перед зеркалом. Вот — подкладка, гладкая, шелковистая, совершенно непригодная для ада, но пригодная для того, чтобы зажать рану.
— Нужно давить выше, — сказала я, сама удивившись своему голосу. — И туже. Очень туго.
Женщина быстро кивнула, перехватила ткань, но я уже присела рядом с Гвоздем и прижала первый слой к ране. Он дернулся, зашипел сквозь зубы.
— Прости, — выдохнула я.
— За что? — он попытался усмехнуться. — Не ты же в меня стреляла, красотка.
Высокий резко поднял голову.
— Не называй ее так.
Гвоздь умолк.
Я затянула узел. Ткань мгновенно пропиталась кровью, стала тяжелой, темной. Женщина добавила сверху еще одну полосу, потом еще. Худой парень подал какую-то металлическую скобу, и они закрепили повязку так, что Гвоздь едва не взвыл.
— Держит, — сказала женщина. В ее голосе впервые прозвучало нечто похожее на уважение.
Я вытерла руки о остатки подкладки, но кровь только размазалась по пальцам. Чужая кровь. Моя кровь. В этом мире, казалось, у всех была одна кровь — и разные права на нее.
Высокий забрал у меня нож.
— Умеешь перевязывать?
— Нет, — сказала я. — Сериалы смотрела.
Худой парень неожиданно тихо рассмеялся. Нервно, коротко, но всё же рассмеялся. Этот звук был таким человеческим, что у меня защипало глаза.
Высокий не смеялся.
— Идем.
Гвоздь поднялся, опираясь на стену. Я хотела помочь, но он мотнул головой.
— Себя донеси.
Мы двинулись дальше.
Коллектор уходил вниз под едва заметным уклоном. Чем глубже мы шли, тем меньше становилось признаков города, который я знала. Сначала исчезли таблички. Потом — ровный бетон. Стены стали грубыми, каменными, будто мы спускались не в канализацию мегаполиса, а в катакомбы под древним храмом. Синие эфирные жилы встречались чаще. Иногда они уходили прямо в камень, и оттуда доносился слабый шепот.
Нет, не шепот.
Я останавливалась и прислушивалась, но звук исчезал. Возможно, это была вода. Возможно, ветер в трубах. Возможно, мой разум начинал трескаться.
Наверху мир ревел. Здесь мир молчал.
Пару раз мы замирали в нишах, пока по соседним тоннелям проходили патрульные дроны: маленькие, паукообразные, с тонкими ножками, цокающими по потолку. Женщина гасила наш зеленый огонек, и мы растворялись в темноте. Я слышала, как рядом дышат люди, которые спасли меня, но всё еще могли стать моими тюремщиками. Слышала, как Гвоздь сдерживает стон. Слышала свое сердце, громкое, неприлично живое.
Один дрон остановился совсем близко.
Его линза повернулась к нам.
Я не видела ее, но почувствовала взгляд машины — пустой, вычисляющий. Еще секунда, и она нас найдет. Еще вдох, и всё закончится.
Высокий медленно поднял металлическую руку. Из его пальцев выдвинулась тонкая игла.
Женщина едва заметно покачала головой: нельзя.
Игла замерла.
Дрон щелкнул, будто принюхался.
Вдруг где-то далеко в боковом тоннеле раздался грохот — обвал или специально запущенная приманка. Дрон мгновенно развернулся и умчался на звук.
Я поняла, что все это время не дышала.
— Сколько еще? — прошептала я, когда мы снова пошли.
— До места, где тебя смогут допросить? — спросил худой.
— До места, где меня не продадут.
Он не ответил.
И это молчание было честнее любого утешения.
Наконец впереди показался свет.
Не неоновый. Не красный полицейский. Не белый хирургический. Теплый, дрожащий, живой.
Огонь.
Мы вышли из коллектора в огромный подземный зал, и я остановилась на пороге.
Когда-то это, наверное, была станция метро. Я узнала изгиб платформы, темный провал тоннеля, остатки мозаики на стенах. Но теперь станция стала чем-то другим — убежищем, раной, поселением призраков.
По рельсам тянулись кабели. Между колоннами висели ткани, превращенные в стены. В старых вагонах горели лампы, подключенные к самодельным батареям. У костров сидели люди — худые, бледные, с обритыми головами, с ожогами на шеях. Некоторые подняли глаза на нас. Некоторые сразу опустили. У многих на местах ошейников зияли шрамы, грубые и страшные, как следы от укуса железного зверя.
Здесь не было неона.
Не было голограмм, обещающих покорность в подарок.
Не было браслетов, сверкающих правом называться человеком.
Здесь был только низ города, его забытое дно. Место, куда не падал свет витрин. Место, где люди, которых система уже списала, упрямо продолжали дышать.