Александр Поволоцкий – Проще, чем анатомия (страница 26)

Черт бы побрал эту вертихвостку! Болтать-то ей не запретишь. А там дойдет до командования — и не отмоешься, хоть тресни. И командира подведешь. Худо, хуже некуда!

— И все-таки, эта история здорово вас расстроила, Раиса Ивановна!

Или у нее на лице все написано, или Алексей Петрович ее опять насквозь видит. Раиса потупилась:

— Скоро конец курса. Неделя осталась, — и больше не нашла, что сказать.

— Верно. И чувствую, что эта группа — последняя. Честно скажу, с вами работать было значительно проще, чем одному. Уверен, и в боевой обстановке на вас можно положиться. Обещать ничего не могу, как командование решит, но я уже написал рапорт о направлении нас с вами в одну действующую часть. Видите?

Товарищ профессор отложил документы, что листал, и вытянул руки над бумагами. Раиса сначала не поняла, а потом ее озарило — пальцы не дрожат!

— С той бомбежки — как не было. Будет, чем неврологов озадачивать после войны.

От радости екнуло сердце. За командира, прежде всего, ведь руками не полностью владеть — для хирурга вещь страшная. И за себя, конечно. Сам предложил товарищ профессор, сам захотел забрать Раису под свое командование! Хоть бы начальство не возражало!

Впрочем, не успела она толком додумать эти мысли, как обстановка сменилась кардинально.

Глава 13. Федюхины высоты — Севастополь — Перекоп, 19 сентября 1941 года

Даже пообедать толком не дали. Прямо во время раздачи еды появился делегат связи на мотоцикле и передал приказ — обучение свернуть, весь наличный состав немедленно в Севастополь!

Командир, приказав собираться, убежал в сторону соседней части и, к изумлению Раисы, через пять минут вернулся с двумя заплечными термосами. Их залили супом, хлеб убрали в вещмешки, и, бросив палатки, наглядную агитацию, носилки и затрепанные бинты, отряд без номера поехал за новыми приказами.

Как и предвидел Алексей Петрович (и догадывалась уже Раиса), после всей поспешаловки их отряд оказался не то, чтобы совсем никому не нужен, но в хвосте длинной очереди. Хоть поели, к явной зависти большинства ожидающих.

Через полтора часа вызвали Огнева, и десять минут спустя отряд уже был расформирован и передан какому-то незнакомому военврачу второго ранга. Весь, кроме Раисы.

— Вот так, товарищ Поливанова. Теперь мы с вами на фронте. Пойдемте знакомиться с нашими коллегами. Как бы не сегодня вечером нам уже начинать работу. Принимаем пополнение и выдвигаемся. Поступили мы в распоряжение 217-го медсанбата, 156-я дивизия.

Пополнения оказалось его всего-то ничего, три человека. Миниатюрная хрупкая женщина с безмятежным, фарфоровым будто лицом, высоким лбом и черными волнистыми волосами. Ей было, наверное, лет 25–26, не больше. Руки маленькие, пальцы тонкие. Откозыряла как положено, а представилась по-граждански — доктор Бойко, Елена Николаевна Бойко.

Алексей Петрович даже поправлять ее не стал. Спросил только: «В каком году институт окончили, коллега?» Оказалось, в сороковом.

Форма, даже старательно ушитая, все равно сидела на стройной фигурке мешковато. В ремне отдельная дырка проколота, он ее почти дважды обвивал. Было в Елене Николаевне очень много гражданского. У всех вещмешки, а у нее — чемоданчик. И гражданские легкие ботиночки вместо сапог. Впрочем, это как раз понятно. Армейских сапог такого детского размера наверное и вовсе не бывает.

— Здравия желаю, коллеги! Отдаю себя в ваше распоряжение!

Последняя фраза скорее к Елене Николаевне относится, потому что в серых глазах со светлыми, почти белыми ресницами, пляшут черти. Второй, Астахов, Игорь Васильевич. Травматолог из Балаклавы. Призван еще в июне, но вот теперь — откомандирован на передний край обороны, как он сам говорит.

Астахову на вид лет 35. Он рослый, длинный, жилистый. Ворот гимнастерки не по уставу распахнут, в нем — тельняшка. На взгляд Раисы, больше на пирата из старых книжек похож, чем на врача. Белявый, но с совершенно бронзовым от южного солнца лицом. Свежий шрам через лоб наискось. Хорошо приложило, видно, что шить пришлось.

Третья из их пополнения, Роза Керимовна, самая пожилая, в короне из сильно поседевших кос, с царственной осанкой. Розе Керимовне 41 год. Она единственная из всех троих не по призыву, а доброволец. До войны работала в Симферополе, детский хирург. Высший пилотаж — малышей оперировать!

— Ну, товарищи, я сейчас еще двух человек младшего состава добуду, и вперед. Машина наша тут рядом, у склада.

И буквально через пять минут Огнев вернулся, ведя за собой Веру Саенко и Наташу Мухину. “Так я и думала, — решила про себя Раиса, — Вера в поле не вытянет, и самая любознательная. Да и Наташе ползать тяжело, но бинтует, словно вместо букваря по Великорецкому [*Неоднократно переизданный, классический учебник Великорецкого “Десмургия”. Учебник 1984 года от него почти не отличается, даже рисунки почти все те же.] читать училась”.

Около склада стояла понятная суматоха. Немного покрутив головой, Огнев указал на одну из полуторок: “Вот наша”.

Машина Раисе с первого взгляда понравилась. Запыленная, конечно, но видно, что ухоженная. Покрашена аккуратно, нигде ни царапины, ни вмятины. Стекла кабины протерты начисто, вон и тряпка на капоте. Около переднего колеса сидел на корточках водитель, пробовал что-то невидимое да и непонятное Раисе подвинтить и бурчал себе под нос — только и разобрала, что “эх, механики… Коровам хвосты крутить…”

Когда Огнев обратился к нему, тот вскочил, развернулся, чуть не откозырял рукой со здоровенным гнутым ключом в последний момент перекинул его в левую, и вздернутой к виску растопыренной пятерней чуть не сбил пилотку.

— Здравия желаю, товарищ… — он зашевелил губами, словно считая, — Капитан!

— Военврач третьего ранга Огнев.

— Виноват, товарищ военврач третьего ранга! Младший сержант Гусев. В званиях пока не силен. Вот улицы наши все знаю, а лычки… — он скосил глаза на кузов и, еще раз повторив “Виноват!”, обернулся и прикрикнул кому-то, грозя кулаком: “Куда бросаешь, шельма? Это тебе не макароны! Это — санимущество!”

Слово “санимущество” он произнес с особым значением, показывая свою причастность к медицине.

— Кидают, — пожаловался он Огневу, — как дрова на базаре. Никакого понимания! Хорошо, последний ящик приняли. Машина готова. Заправлена. Не беспокойтесь, я десять лет таксистом отработал, доставлю в лучшем виде!

Какой-то лейтенант… а, нет, техник-интендант второго ранга, сколько еще этих тонкостей Раисе придется изучить! — подбежал с бумагами, Огнев пересчитал ящики, расписался и приказал грузиться.

С размещением вышла заминка. И Елена Николаевна, и Роза Керимовна наотрез отказались садиться в кабину: “Как все, так и мы!”. Впрочем, выход нашелся. Вера с Наташей тоже пытались было повторить за старшими, но Огнев отрезал: “Выполнять!”. И выполнили как миленькие.

Усадив малышню, старший состав расположился в кузове, среди каких-то совершенно ничего не говорящих Раисе кольев, тюков и ящиков. Единственным, за что зацепился взгляд, были скобы для замков — красные, белые и желтые. Что-то это значило… “Потом, — решила она. — Сейчас спрашивать — и не запомнится, и выглядеть буду совсем бестолково”.

Устроившись в кузове полуторки, Астахов первым делом попросил у «наших милых дам» разрешения закурить. Роза Керимовна не возражала, но посмотрела неодобрительно: «На меня только не дымите, Игорь Васильевич». И Астахов, уже доставший папиросы, послушно пересел подальше от кабины, к самым ящикам.

Гусев, похоже, Севастополь действительно знал. Он не поехал ни одной из главных, порядком забитых улиц, а поехал переулками на какой-то, по мнению Раисы, сумасшедшей скорости. Один раз он и вовсе развернулся так, что ящики подпрыгнули и только мелькнула перед глазами засыпанная обломками улочка. Очень скоро полуторка выскочила за город.

Трясло, конечно, но Раиса по своему опыту ожидала худшего. То ли дорога была еще не разбита, то ли машина ухожена, то ли Гусев владел каким-то секретом севастопольских таксистов, но ощущения, что сейчас все содержимое полуторки улетит за борт, не было ни разу.

Алексей Петрович так и вовсе — уперся ногами во что-то на дне кузова, спиной в борт, сидел, читал книгу. Лицо у него было такое, как будто он с автором о чем-то беседует, если не спорит. То кивает, то качает головой с недоверием, то хмурится. Каждые несколько минут он поднимал глаза, осматривал небо, бросал взгляд на дорогу, иногда сверялся с картой — и снова за чтение.

Астахов курил, прикрывая огонь рукой, чтобы не задуло папиросу. На небо он тоже поглядывал, только очень уж неприязненно, как человек, слишком близко знакомый с воздушной тревогой.

Елена Николаевна тихонько ойкала, когда машину все же подбрасывало на ухабах, и хваталась одной рукой за борт, а другой за свой чемоданчик, в остальное время не очень успешно делая вид, что ей такая езда привычна.

Роза Керимовна сидела так невозмутимо, словно и в самом деле ехала в такси. Спина прямая, лицо спокойное… Раиса сидела рядом с ней спиной к кабине, на дне кузова, обняв руками колени. И тоже, следуя хорошему примеру, старалась поглядывать временами вверх.

Ближе к вечеру, когда солнце, пока еще медленно, как капля меда по тарелке, поползло к горизонту, машина наконец свернула с основной дороги. Медсанбат помещался не в селе, которое им указали, а рядом, укрытый в низкой балке. Сквозь завесу пыли, поднятой множеством машин, разглядела Раиса палатки, грузовики и курящийся над ними дымок, не иначе, от полевой кухни. Неподалеку шумело камышами какое-то озерцо, но она уже знала, что вода в таких водоемах чаще всего соленая.