Александр Поволоцкий – Проще, чем анатомия (страница 27)

На КП встретил часовой — все как положено — но видно было, что их давно ждут, машина здесь почти не задержалась. По изрытой во всех направлениях колеями дороге она спустилась вниз в балку и там только остановилась. Выбравшись из кузова, с удовольствием распрямив ноги после длинной и тряской дороги, Раиса осмотрелась. Похоже, что медсанбат только начал развертываться. Все чего-то грузят, несут тюки и ящики. Их машину два бойца тут же начали разгружать, кто-то, очень довольный, сказал: “Ну наконец, еще палатки привезли!” Палаток и впрямь пока было немного, не больше, чем в их “части без номера”. Одну, как раз ставили, брезентовый купол, подпертый двумя мачтами, колыхался, то поднимаясь, то заваливаясь на сторону.

Неподалеку, ближе к озерку, стояли шалаши — не шалаши, что-то временное, из хвороста и камыша, только сверху крытое брезентом. Похоже, с палатками совсем беда.

У полевой кухни, теперь она была совсем рядом, низкий и звучный женский голос бранил кого-то за плохие дрова: “И не говори потом, что демаскирую! Конечно, будет дым, коли у меня дрова сырые! Добыл бы сухих”. Рядом с их “полуторкой”, въехав в можжевельники бортом, стояла еще одна, с открытым капотом. Водитель склонился над мотором, а рядом собрался целый шоферский консилиум из трех человек, кто подавал гаечные ключи, кто подсказывал, что еще можно сделать.

Командир встречал их сам. Он был высок, плотен, широк в плечах и обладал такими приметными усами, что напоминал запорожца с картины, одного из тех, что писали письмо турецкому султану и приглашали его сесть на ежа. Пополнению он заметно обрадовался. Особенно Алексею Петровичу, которого, как оказалось, давно знал.

— Наконец, товарищ Огнев! Уже думал, что перекинут тебя в другую дивизию. Руки что, слушаются? Добре! Зашиваюсь, зашиваюсь без людей, позарез нужны, — он выразительно провел ребром ладони по горлу, — Сколько с тобой человек?

Наскоро познакомились, по-граждански, без уставов, пожали друг другу руки.

— Военврач первого ранга Денисенко! А это что? Мне вместо врача трех санитарок прислали? По совокупному медицинскому стажу, что ли? И то мало.

— Двух санитарок, Степан Григорьевич. Товарищ Поливанова — фельдшер. Со стажем.

— Это ты ее так замаскировал, чтоб контрабандой провезти?

— Почти. Потом расскажу. Но хороший фельдшер, ручаюсь. А санитарки — да, после неполных двухнедельных курсов. Но лично отобрал самых толковых.

— Добре. Перебирать харчами не приходится, у нас тут только раненых в избытке, всего остального не хватает. Так, товарищи, сходу ввожу вас в курс дела. Мы только сейчас заканчиваем передислокацию, пока нам дали время разместиться, но затягивать с этим нельзя.

Товарищ Поливанова! Назначаю вас в приемно-сортировочный взвод, Ермолаев, покажете.

Ермолаев, совсем молодой еще парнишка с двумя кубиками в петлицах, старший военфельдшер, как помнила теперь Раиса, сначала поспешно кивнул, тут же произнес: “Виноват, — и торопливо откозырял. — Есть, показать”.

— Сейчас всем ставить палатки — продолжал Денисенко, — мы только прибыли, до утра нас обещали не беспокоить, да обстановка такая, что утро может и в два часа начаться. И ветер крепчает, что плохо поставим — будем потом по всему Крыму ловить. А палаток в обрез, если б не комиссар — не знаю, как бы развернулись. Он в дивизии четыре больших добыл. Товарищ Гервер у нас и за комиссара, и за политрука, и еще за начхоза понемногу.

Десятка два палаток напомнили Раисе учебный лагерь на Федюхиных высотах. Вот только и маскировка, и укрытия скорее пока только обозначены. Во всяком случае, вбитые вешки и зигзагом протянутый между ними шнур — явно щель от налета, как она ее видела… пока — только на плакате. А столько народу до войны она, пожалуй, могла заметить только на стройке! Конечно, если бы всю их больницу в поселке собрать вместе, может, вышло бы столько же. Но ведь каждый в своем отделении работает, а тут все вместе. И вот поднимается новая палатка, водители закончили совещаться у мотора, одна из машин тронулась, видимо еще за каким имуществом. Там, где укрытие обозначалось только колышками, врезаются в грунт лопаты. И хорошо еще, что землю здесь, пусть и каменистую, можно копать. У Федюхов камень сплошной, его только киркой возьмешь.

Где-то вдали погромыхивало, будто дальние раскаты грома. Разрывы казались Раисе далекими и нестрашными, да и задумываться над тем, где это и кто стреляет, было некогда. Ставили палатки под усиливающимся ветром. Брезент рвало из рук.

Астахов справлялся с этим делом с повадкой бывалого моряка, узлы вязал легко и привычно, как паруса ставил. Впрочем, брезент под ветром и впрямь надувало парусом, того и гляди всю палатку унесет. Другую палатку, будущую операционную, возводил отряд из девушек-санитарок под командованием Алексея Петровича.

— Барышня, вы же из Севастополя! Город русской морской славы, а как вы узел вяжете? Адмирал Нахимов бы в обморок от такого упал! Смотрите — делаем раз, делаем два — петля не соскользнет. Теперь прикручиваем вот тут, подтягиваем — и фиксируем. Все. Если и оторвет, то вместе с колом. Давайте, вяжите следующий. Так, чтобы Черноморский флот вами гордился!

Ветер крепчал, пробирало холодом. “Поторопимся, товарищи, а то скоро свет выключат”, - произнес совершенно серьезным тоном, не отрываясь от работы, немолодой, чуть полноватый человек в стеганке без знаков различия. С его приходом дело пошло заметно быстрее. Не сказать, чтобы слишком торопился, но за какие-то пять минут палатка начала обретать форму. Колья у него входили в каменистую почву легко как в масло, кувалда в руках казалась детской игрушкой, так легко он ею орудовал, веревки под серьезным и пристальным взглядом натягивались мало что не сами собой.

На первый взгляд он показался Раисе резервистом, не иначе, как из хозчасти, все знает, все умеет и палатки ставить для него дело привычное. Правда, выбрит до синевы, как кадровый, но вон какое здесь строгое начальство, верно никому распускаться не дает.

Темнело действительно быстро, в последнюю минуту успели. И впрямь “свет выключили”.

— Саперную бы роту да хоть полсуток времени, — вздохнул Алексей Петрович, — в котлованы палатки поставить. А то степь ровная, от осколков защиты никакой. И на зенитки надежды мало, не хватает их… Ну, ладно, что сдали, с тем и играем. Щели… Утром выкопаем. При фонарях больше светомаскировку нарушим, чем накопаем. Но начать — с рассветом.

— Есть с рассветом! — Астахов неумело откозырял, — А про маскировку я тоже думал. Хотя бы камышом палатки прикрыть, рядом в балке он… А то попадем с утра как… — он оглянулся на Елену Николаевну и не стал уточнять, как что и куда.

Ужинали, пока раненых нет, и нет навеса у полевой кухни, в одной из палаток. И там шутивший про свет человек снял стеганку, и стало видно, что на рукаве у него звезда, а в петлицах — по две шпалы. Это и был тот самый комиссар, товарищ Гервер.

Первым вечером на новом месте показалось Раисе, что попала она в гости в большое, очень шумное потому, но дружное семейство. Почти все из комначсостава, кроме нее, знали друг друга еще до войны, а кто не знал, успели познакомиться, пока обустраивались и беседовали сейчас как старые приятели. Алексей Петрович и командир похоже еще с финской войны знакомы, да как бы не раньше, Астахов с комиссаром земляки, оба балаклавские.

Комиссар, он же политрук, и по хозчасти немного, товарищ и впрямь приметный. Не молод уже, тяжелый, полноватый, но подвижный и деятельный, с непривычной для уха фамилией, да еще немецкой — Гервер, Рихард Яковлевич. Но те, что сейчас на Перекоп прут, ему, потомку остзейских немцев, понятное дело, даже не двоюродные, как сам выразился. У товарища Гервера от предков одна фамилия и осталась, знай язык — был бы военным переводчиком или в разведке. Но не подошел.

— Что же поделать, разведчиков в нашем семействе не было, и видно, со мною их не прибавится. Вот революционеры, те были. Кого-то из моих пращуров казнили при Александре II — народоволец. Искал перед войной хоть что-то о нем, не успел.

Последним к ужину подошел военврач второго ранга Южнов — тоже немолодой, лет за сорок, и очень недовольный командир госпитального взвода. Еще не сев за стол, начал жаловаться Герверу, что холода на носу, а на весь медсанбат одна печка в шоковой палатке — да и то не печка, а одно название. Жестью прикрыта, проволокой замотана, нормально топить боязно — прогорит в момент.

— Садитесь уж вечерять, Василий Васильевич, — сказал Денисенко, — С печками сообразим. Понимаю, что нужны.

И выразительно посмотрел на Гервера, который уже достал блокнот и что-то записывал.

— Вчера были нужны, — отозвался Южнов, — А сегодня уже горит!

— Наоборот, — поправил Гервер с совершенно серьезным видом, — Не горит, а должно гореть. С утра займусь.

Рядом с Раисой устроились девчата и молодой еще военврач третьего ранга со смешной фамилией Кошкин. По мирной гражданской профессии он оказался зубным врачом, работал в Одессе.

— Василий Васильевич у нас до войны домом отдыха заведовал, — негромко объяснил новеньким Кошкин, — Привык людям уют создавать…

— Вы поймите, товарищ Кошкин, — тут же с горячностью отозвался Южнов, — у меня не просто дом отдыха, а лучший профилакторий Южного берега был! Никто никогда не жаловался, ни на еду, ни на постели, ни на отопление! Всю жизнь людям условия обеспечивал, а тут чисто поле, только бронхитам раздолье, да девчонки молодые, легонькие, тоненькие, дунь — и цистит на всю жизнь. Поморозим мы личный состав… Эх… — и начальник госпитального взвода придвинул к себе тарелку и с обреченным видом накинулся на кашу, так, словно именно она была во всем виновата.