Александр Поуп – Поэмы (страница 76)

Вам наслажденье любо, нам — покой. Вы любите глупцов, мы — презираем (Иначе бы земля казалась раем), Вы злы, добры, лукавы и честны, Храбры, робки, надменны и скромны, Намешано в вас всякое — и это Единственная верная примета! Все это так — но лучшую из вас В ее печалях воспою сейчас. Когда она явилась волей Феба, Во исполненье обещаний Неба, Бог снизошел к простой мольбе отца, Но снизошел он к ней не до конца, — Не захотел дослушать он, мошенник, — И дал тебе красу, но не дал денег. Бог россыпей и злата и ума,[140] Он затворил поспешно закрома, — Но добрый нрав, но здравый смысл всегдашний — Твои богатства. — И поэт домашний.

Августу{8}

Размышления Горация и суждения, высказанные им некогда в "Послании к Августу", кажутся столь уместными в наши дни, что я не мог удержаться использовать их на благо моего Отечества. Автор полагает эти рассуждения достаточно серьезными для обращения к Государю, изображаемому им как носитель всех великих и добрых качеств, свойственных Монарху, которому римляне обязаны расширением своей Абсолютной Империи. Но для того чтобы сделать стихотворение истинно английским, я вознамерился добавить к этим качествам одно-два, привносящие лепту в счастье Свободного Народа и благоприятствующие процветанию наших соседей.

Из этого послания будет видно, что ученый мир впал в две ошибки: во-первых, полагая Августа Патроном Всех Поэтов, тогда как он не только запрещал всем художникам слова, кроме самых лучших, упоминать его, но и рекомендовал своим высшим чиновникам придерживаться того же правила: Admonebat Praetores, ne paterentur Nomen suum obsolefieri, etc[141]. И во-вторых, это послание рассматривали всего лишь как общий очерк Поэзии, в то время как на самом деле оно было апологией поэтов и преследовало цель побудить Августа к еще большему покровительству им. Гораций в настоящем послании защищает дело своих Современников и от вкуса Рима, склонного в те времена возвеличивать авторов минувших эпох, и от Двора и Знати, поддерживавших лишь тех, кто писал для театра, и, наконец, от самого Императора, полагавшего, что поэты не приносят пользы его правлению. Он показал (обозревая путь просвещения и изменения, каким был подвержен Римский Вкус), что знакомство с изящными искусствами Греции предоставило писателям его времени огромное преимущество по сравнению с предшественниками, что значительно улучшились нравы, что на смену поэтической вольности древних поэтов пришла умеренность, что комедия и сатира стали более справедливыми и целенаправленными, что все причудливые несуразности, не исчезнувшие еще с подмостков, были обязаны своим наличием единственно Испорченному Вкусу Знати, что поэты, при условии строгой регламентации их творчества, во многих отношениях полезны государству, — и пришел в конце концов к выводам, что сам Император зависит от них, имея в виду его славу в потомках. Мы узнаем далее из этого послания, что Гораций, искавший в нем высочайшего расположения, обращался к императору с подобающим достоинством и непринужденностью, справедливо осуждая низких льстецов и широко раскрывая перед ним собственную душу.

Великий человечества Патрон, Радетель Мира нынешних времен, На рубежи вернувший легионы, А в Рим — Мораль, Искусства и Законы, — Как Музе не воспеть тебя! Она Благоговенья правого полна... Эдвард и Генри, чтимые молвою, И мудрый Альфред,[142] славой взыскан вдвое, Закончили державные Дела: Обуздан Галл, алчба его прошла, Унижены враги, взяты Столицы, Порядку время в Мире воцариться, — Но вслед за шумной тризной тихий вздох: Неблагодарен человек и плох... Что Доблесть, если Зависть бродит рядом И ест ее — до смерти — жадным взглядом; Воистину — ее не истребит Наивеликим подвигом Алкид![143] Добычею быть Зависти — вот доля Всех, кто восходит в ярком ореоле; Лучи их — блеск обыденный мрачат; Нам в Солнце Славы мил его закат. Хвала тебе! хвала тебе всецело! Поспела жатва — и хвала приспела. Великий друг Свободы! во царях — Превыше всех, кто памятен в веках! Оракул, чье любое изреченье Есть Истины святое Откровенье! Ты чудо венценосное! С тобой Не в силах вровень встать никто другой! Но, Сир, не скрою: в нынешнюю пору Все предались всеобщему раздору. Тебя мы чтим — а больше никого. Мы славим то, что пусто и мертво. Поэты как монеты: чем древнее, Тем, ржавчиной изъедены, ценнее. Все Чосера читают наизусть, Негодник Скелтон разгоняет грусть,[144] Твердят, читая Спенсера: "Однако!" За вздор шотландских виршей лезут в драку, И в память Бена хором поклялись,[145] Что Музы с ним "у Дьявола" сошлись. Пусть почитали славных предков греки,