Для двух сердец разлука в эти дни
Воистину небытию сродни.
И, вспоминая Делии объятья,
Лугам, полям, лесам я шлю проклятья,
Препоны и препятствия кляну:
У них моя любимая в плену!
Но можно ли сулить, поддавшись гневу,
Цветам увянуть и засохнуть древу?
О Делия, по мне, усеян будь
Лилеями душистыми твой путь!
Пускай гирлянды алых роз, в дубравах,
Повиснут на ветвях дубов корявых.
Пусть амбра из тернового куста
Сочится, благовонна и густа.
Да не умолкнет Филомелы пенье,
Не прекратится ветра дуновенье,
И не иссякнет звонкая струя,
Пока во мне жива любовь моя.
Чем пастухам в долине ключ кристальный,
Чем землепашцам отдых беспечальный,
Чем птицам — высь и пчелам — цвет полей,
Мне дивный образ твой стократ милей.
— О Делия! — взываю на потеху
Прибрежных скал насмешливому эху.
Но что со мной? Ужель поддался ум
Блаженному соблазну сладких дум?
А Делия — не плод воображенья —
Идет ко мне! Ее телодвиженья
И поступь узнаю: приметы те,
Что свойственны стыдливой красоте.
Свободен будь, Зефир, от жалоб томных,
Посланий скорбных, воздыханий скромных!
Тут Эгон смело первый звук берет,
И Виндзор восхищает, в свой черед.
А стих, внушенный Музой, как известно,
Ей будет и самой прослушать лестно.
— На зов плачевный, до прихода тьмы,
Откликнитесь, о Виндзора холмы, —
Взывает сердце скорбное пастушье,
Что ранило Дориды криводушье.
Здесь горные вершины поднялись
Со дна долин в заоблачную высь.
А по лугам бегут, сгущаясь, тени,
И вьются вдалеке дымки селений.
С полей плетется подъяремный скот.
Огни заката гасит небосвод.
Был наш приют под сенью осокори,
На чьей коре обеты милой вскоре
Я вырезал, когда, любви полна,
Гирляндой ветви обвила она.
Цветы увяли, время стерло с древа
Любви обеты, что давала дева.
На зов плачевный, до прихода тьмы,
Откликнитесь, о Виндзора холмы!
Как видно, такова вещей натура:
Над хлеба изобильем блеск Арктура,
Багрянец ягод в роще золотой,
На ветке плод румяный, налитой.
Набухли соком винограда кисти.
О боги, я не вижу в том корысти:
Круговорот природы в силах вновь
Все возродить, но только не любовь!
Меня бранят и вслух, и втихомолку:
— Где плох пастух, пожива будет волку!
Что проку, если стадо я стерег,
