Александр Портнов – Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX – XX веков (страница 84)

Поскольку к теме данной книги имеют отношение главным образом первое и второе основания, вкратце обрисуем наше понимание дела.

Когда мы говорим о «природе» и «структуре» сознания, мы явно или неявно подразумеваем, что сознание как-то структурировано и оно неким образом соотнесено с «не-сознанием» (природой, практикой, социальным миром и т.п.). Методологические трудности здесь вполне очевидны. Во-первых, мы, как верно отмечает В.И. Молчанов,

«не можем задать вопрос о сознании, находясь в некоторой бестелесной, внесоциальной и внеязыковой точке, ибо сознание уже присутствует в теле, в социуме и в языке».

Следовательно, верно заключает он, мы не можем «задать вопрос о сознании, находясь вне сознания»[852]. А присутствие сознания в наших высказываниях означает, очевидно, что любые наши высказывания о языке включают в себя, пусть имплицитно, также наш опыт сознания. Во-вторых, приписывая сознанию некоторую структуру, мы, с одной стороны, опираясь на собственный опыт, уверены, что оно обладает какой-то расчлененностью и упорядоченностью. Вместе с тем выделение элементов (структур, подструктур и т.п.) сознания, будучи вполне осмысленной научной процедурой, имеет своим результатом следующий парадокс: любой элемент сознания содержит в себе все остальные и даже сознание в целом. Психика, сознание – это не вещь, а процесс, рассуждает, например, Л.А. Радзиховский. Если мы возьмем любой поперечный срез этого процесса, то в нем мы обнаружим и все предыдущие состояния («память»), и направленность («эмоции», «волю»), и осмысление («мышление»)[853]. Таким образом, если бы удалось каким-либо способом зафиксировать извне выделенные части сознания, то внутри них сразу бы обнаружились и все остальные. Видимо, такое предположение не лишено оснований. Вместе с тем интуитивно понятно, что соотношение, удельный вес компонентов в каждом акте и состоянии сознания далеко не одинаковы. Каждый человек, даже не имеющий никакого философского и психологического образования, хорошо отличает, например, состояние спокойного раздумья от лихорадочного поиска решения некой задачи, умиротворение от тревоги и т.п. Другое дело, что описываемые в обыденном языке состояния и структуры сознания недизъюнктивны, между ними существует масса взаимопереходов. Членение сферы ментального в разных языках и культурах не одинаково.

Л.А. Радзиховский обратил внимание на то, что современная психология (добавим от себя – значительная часть философии тоже) стремится использовать при работе с сознанием нормы и ценности естественно-научного знания, т.е. выделять определенные дискретные единицы, анализировать их структуру, взаимосвязь и прочее и соответственно описывать их с помощью возможно более строгого языка. Результатом, по его мнению, является подгонка описания сознания под существующие эпистемологические представления и «очень слабый анализ очень странного объекта, произвольно подставленного на место психики»[854]. Но на успех в этом деле, полагает Радзиховский, можно было бы рассчитывать только в случае создания совершенно нового языка, адекватного изучаемому объекту. Но какой же язык, а точнее, метаязык может быть адекватен в данном случае?

Иногда слабость такого языка совершенно очевидна. Так, Б.Ф. Ломов, один из наиболее известных советских психологов 70 – 80-х гг., описывая сознание и его функции и при этом тщательно избегая самого слова «сознание», заменяя его почти везде «психикой», выделяет в качестве основных ее функций когнитивную, регулятивную и коммуникативную[855]. Совершенно очевидна недизъюнктивность этих функций: познание включает в себя и коммуникативные, и волевые моменты, произвольная регуляция подразумевает и познание, и общение, не говоря уже о генезисе названных функций, где все данные аспекты переплетены теснейшим образом, вплоть до полного синкретизма. Поражает, однако, то, что, рассматривая в качестве главной темы своей книги «вопросы системного подхода в исследовании психических явлений», автор нигде не затрагивает проблемы языка такого описания. Одним из следствий этого подхода является предельная нечеткость языка, доходящая сплошь и рядом до тавтологичности и банальности. Так, изучая регулятивную функцию, Б.Ф. Ломов выделяет в качестве основной ее характеристики на уровне сознания произвольность:

«Поведение индивида, – пишет он, – реализуется как проявление его воли»[856].

Ну а воля, естественно, это и есть «произвольность». Поневоле согласишься с О. Шпенглером, писавшим почти восемьдесят лет назад, что

«ни один из тысячи психологов наших дней не сумел дать реального анализа или определения воли, раскаяния, страха, ревности, прихотей настроения, художнической интуиции. И это естественно, ибо расчленению подлежит лишь систематическое, а определению – лишь понятия с помощью понятий»[857].

Кстати, Шпенглер был одним из первых, кто обратил достаточно пристальное внимание на те методологические трудности, которые возникают не только в связи с недизъюнктивностью сознания[858], но и в связи с культурной относительностью любых трактовок сознания. Еще в начале века он отметил, что «поздняя городская потребность» мыслить абстрактно вынуждает психологов и философов превращаться в «физиков внутреннего мира» и описывать внутренний мир с помощью физикалистски ориентированного лексикона (движущие силы, пороги, объем, протекание, параллелизм психических процессов и т.д.). Критикуя современную ему психологию за физикализм («„Чистый“ психолог даже не замечает, что он копирует физика»[859]), Шпенглер совершенно ясно формирует следующие идеи относительно понимания сознания.

1. Та или иная трактовка сознания всегда целиком обусловлена той культурой, в рамках которой она возникла:

«Картина души есть всегда лишь картина какой-то вполне определенной души. Ни один наблюдатель не может выйти за рамки условий своего времени и своего круга, что бы он при этом ни „познавал“: каждое познание такого рода есть уже выражение собственной его души, по самому своему выбору, направлению и внутренней форме»[860].

2. Современная нам европейская культура, опирающаяся на «ясное, отвлеченное от зрения мышление», предполагает «в качестве средства дух культурного языка». Он же, в свою очередь, будучи сотворенным самой культурой «как часть и носитель ее выразительности», образует затем некий языковой космос, в пределах которого ведут свое существование абстрактные понятия, суждения, умозаключения[861].

Иными словами, трактовка сознания связана с нормами и ценностями культуры и закреплена языком. Причем это закрепление осуществляется двумя путями: через сетку значений-понятий, в которой фиксирована определенная конструктивизация деятельности, и через «дух языка». Под последним, как видно из контекста рассуждений Шпенглера, понимается следующее: в зависимости от норм и ценностей культуры вырабатываются определенные нормы языкового описания явлений; европейская культура XIX – XX веков стремится к максимально жестким дескрипциям, образцами которой выступают язык физики, химии, технические инструкции.

В целом, думается нам, сущность проблемы схвачена здесь верно. Однако и разработка проблемы сознания в рамках одной культурной традиции не гарантирует желаемого единообразия. Анализ, проделанный в главах книги, показал, как мы надеемся, что и в рамках европейской традиции возможно достаточное разнообразие подходов – как на уровне генеральных стратегий – парадигм, так и на уровне частностей. В.И. Молчанов, пытаясь классифицировать множество подходов, выделяет следующие типы:

1) сознание как отражение;

2) как творческая активность;

3) как нечто обусловленное:

 а) причинно – телом или практикой,

 б) функционально – телом, практикой, социальными связями и отношениями;

4) сознание как усмотрение смысла[862].

Рассматривая эту классификацию, несложно заметить следующие вещи. Все эти типы понимания недизъюнктивны. Отражение не исключает творческий момент, а творчество вполне может выступать как момент отражения. Это признает и сам В.И. Молчанов, тогда как Ортега-и-Гассет, скрытая отсылка к работе которого в цитируемом тексте вполне очевидна[863], предпочел жестко развести эти подходы. Но причинная или функциональная обусловленность сознания практикой, телом, социальными связями – чем угодно еще – не исключает ни момента отражения, ни качества креативности. Более того, все эти качества выступают как дополнительные по отношению друг к другу. Если же говорить о сознании как отражении, то несложно заметить, что возможно множество трактовок и самого «отражения», равно как трактовок обусловленности сознания социальными связями и отношениями. Все это хорошо известно, и даже как-то неудобно говорить об этом. Осмелимся утверждать, что все эти моменты функционирования сознания просто-напросто невозможны друг без друга. И не только в том, например, смысле, что сознание присутствует в социальном опыте в виде отражения, конструирования (в виде социальных экспериментов) или в виде общественных потребностей[864]. Разумеется, оно присутствует в социальном опыте в указанных отношениях, но оно же и строит этот опыт. Конституирующая функция сознания совсем не сводится к социальному экспериментированию. Она гораздо фундаментальнее: на самом деле сознание достраивает в своей апперцепции социальный и природный мир, придавая ему такую степень целостности и завершенности, которой он лишен в непосредственном созерцании, сообщая ему историческое время и пространственную протяженность, выходящие за пределы непосредственного опыта отдельной личности.