Александр Попов – О пользе бесполезного (страница 2)

И тогда его ум, этот неутомимый и мучительный спутник, принялся, по своей привычке, дробить единый порыв на бесчисленные осколки сомнения. «Способен ли я? -вопрошал он. – Но что есть эта способность, как не призрак, порожденный памятью о прошлых успехах, столь же недостоверная, как и воспоминание о вкусе той, самой первой колбасы? И не есть ли мое нынешнее бездействие – подлинное, единственно доступное мне проявление свободы, утонченное и болезненное, ибо свобода эта заключается не в выборе, но в чистом, ничем не запятнанном воздержании от него?»

Два убеждения сражались в нем. Первое суровое: «Ты должен превозмочь!». Второе жалобное: «Ты имеешь право на бутерброд».

Долго ли Вася пребывал в этом оцепенении, в этом мучительном столкновении бесчисленных «я» -того, что жаждет, того, что помнит, того, что страшится, и того, что лишь бесстрастно наблюдает за их битвой, – не знаю. Время утратило свою последовательность, превратившись в плотный, вязкий сироп, где прошлое, настоящее и будущее сосуществовали в одном невыносимом моменте ожидания.

И возможно лишь внезапное появление Маши, звук ее шагов, нарушивших застойную атмосферу его размышлений, вернуло в сиюминутность. Она не спросила ни о чем, – она, чье присутствие всегда было столь же несомненным и необходимым, как этот самый пол под ногами. Ее движения были лишены рефлексии; они были чистым, почти животным актом бытия-в-мире. Он наблюдал, как ее пальцы, живые и уверенные, касаются хлеба, ножа, колбасы, и в этом простом ритуале не было места тем мукам выбора, что терзали его. Она не вспоминала, не сомневалась, не боялась утратить иные возможности – она просто творила, и в этом творении был покой, неведомый ему.

И когда она поставила передо ним тарелку, на которой лежал не просто бутерброд, но молчаливый упрек его умствованиям и в то же время – дарованное ею разрешение просто быть, он вдруг ощутил, как мысли и воспоминания об ушедшем, столь мучительное и недостижимое, утратило свою власть надо ним. Оно растворилось, уступив место новому, живому и трепетному ощущению – вкусу настоящего, которое, быть может, когда-нибудь, в свою очередь, станет тем самым утраченным воспоминанием о настоящем, что Вася будет тщетно пытаться вернуть.

Он откусил. Жёсткий хлеб, упругая колбаса. Вкус был шокирующе реальным и осязаемым. Вкусом жизни, а не мысли о ней. Он не нашёл ответов на свои вопросы, но в этот момент с удивление осознал, что они больше не нужны. И первый укус, неопровержимо реальный, принес с собой не насыщение, а странное, щемящее прозрение: что поиск смысла есть всего лишь утонченная форма голода, и единственный ответ- это принять предлагаемый миром бутерброд, не требуя от него чего-то большего. Есть лишь этот вкус. И тихая жена рядом, которая не мудрствуя лукаво, разрешила ему просто быть.

Он доел бутерброд в тишине. Драма была окончена. Не победой разума, но примирением с реальностью.

Шурик и фазовый переход сознания

Шурик сидел в лаборатории кафедры квантовой биофизики. Вокруг него громоздились старые советские ЭВМ, мигали лампочки, гудели трансформаторы, а на столе красовался главный эксперимент кафедры – «Интегратор», шлем, опутанный проводами, датчиками и чем-то напоминавший сварочный аппарат.

Профессор, его научный руководитель, размахивал руками:

—Шурик, ты должен понять! Мы подошли к порогу! Мозг – не компьютер! Информация в нем – не нули и единицы! Она – как вещество! Она может быть в разных состояниях!

Шурик, как всегда, немного отставая от восторженной речи профессора, добросовестно записывал в блокнот: «Информация. Состояния. Как вода?»

– Именно! – прочитал его мысли профессор. – В обычном режиме – это «лёд». Жёсткие алгоритмы, рефлексы. Потом – «вода»: гибкое мышление, обучение. Но есть и третье состояние! «Пар»! Высокоэнергетическое, когерентное, где информация не просто хранится, а живёт, взаимодействует и рождает то самое – сознание! «Интегратор» должен помочь достичь этого состояния искусственно!

Задача Шурика была проста: посидеть спокойно, чтобы откалибровать датчики на фоне «фоновой активности мозга обычного человека».

Шурик надел шлем. Профессор щёлкнул тумблером.

—Не двигайся, Шурик! Сейчас всего на минуточку!

Но тут в лабораторию заглянула взъерошенная Лидочка, аспирантка с соседней кафедры.

—Шурик! Ты опять про свою диссертацию забыл! Конференция через час!

Она сделала шаг к нему, зацепилась ногой за провод, потянула его на себя и… Выключила свет во всём здании. Раздался грохот, шипение и треск перегруженных схем. «Интегратор» жалобно взвыл и захлебнулся. Все лампочки погасли.

Наступила тишина. Лидочка в ужасе замерла.

—Шурик? Ты жив?

Из темноты донёсся спокойный, удивительно глубокий и задумчивый голос Шурика:

—Жив. Более чем.

Зажглось аварийное освещение. Шурик сидел в том же кресле. Но его взгляд был непривычно ясным, пронзительным и спокойным. Он смотрел на мир так, будто видел не только предметы, но и их суть, их связи.

– Шурик, прости меня! – залепетала Лидочка.

—Не стоит извинений, Лидия Николаевна, – сказал Шурик, и его голос звучал как музыкальная фраза. – Этот случайный сбой мощности создал идеальные условия для непреднамеренного фазового перехода. Профессор был прав.

Он встал и подошёл к окну. Шёл дождь. Шурик смотрел на падающие капли, и каждую он видел не отдельно, а как часть общего паттерна, траекторию каждой капли он мог просчитать, а звук ударов о асфальт сливался для него в сложную, но совершенную симфонию.

– Информация… – произнёс он задумчиво. – Она повсюду. Раньше я её читал. Теперь я её чувствую. Состояние «льда» – это когда ты видишь буквы в книге. Состояние «воды» – когда понимаешь их смысл. А состояние «пара»… – он обернулся, и его глаза лучились добротой и всепониманием, – это когда ты чувствуешь бумагу, чернила, мысли автора, дух эпохи и ветер, что качал деревья, ставшие этой бумагой. Всё связано. Всё едино.

Лидочка и профессор смотрели на него, раскрыв рты.

– Так вот что такое сознание, – продолжал Шурик, глядя на свои руки. – Это не процессор. Это резонанс. Это когерентность. Как лазерный луч, где все фотоны летят согласованно. Мои нейроны сейчас не просто передают сигналы. Они поют хором. Одну песню. И имя этой песни – «Я».

В этот момент дверь распахнулась, и в лабораторию вкатился расстроенный завхоз Аристарх Иванович.

—Опять у вас короткое замыкание! На весь корпус темнота! Щиток нашли? Где тут у вас этот ваш «Интегратор»? А, вот он!

Он сердито ткнул пальцем в тумблер на панели прибора. Раздался щелчок. Аварийные лампы погасли и зажглись основные.

Шурик вздрогнул, поморгал и посмотрел на всех растерянным, абсолютно привычным взглядом.

—Что… что произошло? – спросил он. – Лидочка, профессор, вы чего такие испуганные? А, Аристарх Иванович, здравствуйте. Кажется, у нас свет выключился.

Фазовый переход закончился. Сознание Шурика, эта высокоорганизованная информационная плазма, снова свернулась в обычное, «жидкое» состояние. Но на мгновение он прикоснулся к чему-то большему.

Профессор схватил его за плечи, его глаза блестели.

—Шурик! Ты видел! Ты чувствовал! Что это было?

Шурик задумался, пытаясь ухватить ускользающее ощущение. Оно таяло, как сон.

—Знаете, – сказал он наконец, – как будто… я на несколько секунд понял всё. Абсолютно всё. Даже как решить задачу про термоядерный синтез из вашего последнего семинара. И почему котлеты в столовой такие сухие.

Он потянулся к своему блокноту, но вместо записей бессмысленно нарисовал там идеально ровную, красивую спираль.

– Ничего, – прошептал профессор, глядя на него с благоговением. – Обратный переход – тоже данные. Мы были на пороге, Шурик! Мы были на пороге!

А Шурик уже искал свои конспекты, чтобы успеть на конференцию. Сознание вернулось к своим рутинным, «жидким» делам. Но где-то в глубине его мозга, в самой его структуре, остался крошечный след – воспоминание о том, каково это, когда вся информация в твоей голове на мгновение становится звёздным паром.

Рассуждения Аркадия о непознаваемости сна

Тишина спальни была не отсутствием звука, но самостоятельной, густой субстанцией, вязкой и безвоздушной, как сироп. В этой искусственной пустоте монотонное тиканье часов на тумбочке обрело качество пытки – крошечный, неумолимый молоточек, дробящий череп изнутри. Лёжа в позе безвременно усопшего, Аркадий уставился в потолок, где отсветы фар плелись призрачным шествием, рождая и тут же хоронив бесформенные тени былых надежд.

Возможно, озарение посетило его на сто пятом барашке, когда абсурдность предприятия – призыв стада к решению сугубо нейрофизиологической задачи – обнажила всю глубину экзистенциального провала. Всё существо его содрогнулось перед неотвратимой, почти физической грядой утра.

Его веки, отяжелевшие от дневного блуда в социальных сетях, сомкнулись в тщетной попытке государственного переворота против собственного мозга. Но сомкнуться – не значит уснуть. За капитуляцией мышц таился партизанский отряд неусыпного сознания. Его интеллект, этот садист-перфекционист, принялся дробить единый акт засыпания на бесчисленные подзадачи.

«Расслабь стопу, – приказывал он. – Но что есть расслабление, как не осознанное мышечное усилие, парадоксальным образом уничтожающее саму цель? И не является ли это навязчивое наблюдение за дыханием – вернейшим путём к его сбою, к той самой искусственной одышке, что рождается исключительно из страха её породить?»