Александр Попов – О пользе бесполезного (страница 1)
Александр Попов
О пользе бесполезного
О пользе бесполезного
Мой сосед, Лёша, является адептом и главным жрецом культа Сиюминутного Озарения. Его догмат прост: любая идея, не реализованная в течение часа, умирает, отягощая карму невоплощённых вселенных. Мой собственный свод правил, напротив, зиждется на концепции Разумного Накопления. Мы с ним – две секты, вынужденные делить одну аскетичную келью-двушку на окраине мегаполиса.
Признаюсь в тайном грехе: его безумные проекты, эти «генераторы ауры» из старых радиодеталей, иногда работали. Однажды, в час его особого вдохновения, в квартире пахло не затхлостью и тоской, а озоном после грозы и… горячим печеньем, которого не было. Он умел колдовать с атмосферным давлением души. Я же умел лишь измерять барометром обычного давления.
Венчал наш домашний пантеон священный артефакт – бутылка рома «Diplomatico Reserva Exclusiva». Для меня она была капсулой времени, заточенной Дивиденд Будущей, Идеально Выверенной Радости. Я молился на неё, как на доказательство торжества плана над хаосом. Лёша же видел в ней ересь – запертую в стеклянный склеп Душу Момента. Он считал такое хранение преступлением против природы вещей.
И вот, в одну из ночей, он совершил акт святого вандализма. Совершил его с группой таких же просветлённых, под аккомпанемент чтения квантовых поэм и бренчания на расстроенном тамбурине.
– Ты употребил ликвидный актив! – изрёк я утром, созерцая пустой хрусталь, блестящий на столе как свидетельская пуля. Пять тысяч, аккуратно откладываемых три месяца, – всё обращено в прах сиюминутного каприза. Вместо дивиденда – лишь пустота и головная боль его друзей.
– Антон! Ты не представляешь! Это было не просто распитие! Это был сеанс. Марсик (физик-ядерщик) говорил о квантовой запутанности, а Катя (девушка с тамбурином) напевала мантры! Ром был катализатором! Мы смогли…
– …смогли уничтожить мой трёхмесячный план по сбережению момента с рыночной стоимостью 5 тысяч рублей, – завершил фразу Антон.
– Я канализировал потенциал! – парировал он, глаза его сияли фанатичным блеском.
– Ты копишь события в будущем, словно оно – склад консервов! Но жизнь, брат, – это не склад! Это поток! А ты пытаешься носить воду в решете своих правил!
– А ты, – холодно заметил я, – пытаешься устроить фонтан в подвале, не спроектировав дренажную систему. И вот теперь мы оба по щиколотку в… последствиях.
– Дренаж! – всплеснул он руками. – Вот ты всё о дренаже! А если это не подвал, Антон, а источник?! Если это родник, который бьёт прямо здесь, и ты пытаешься его воду не пить, а только считать литрами и разливать по канистрам с маркировкой «На лето 2025-го»?! Ты знаешь, что сказал Марсик? Что твой ром был как замёрзшая частица Беватрона – колоссальная энергия в состоянии покоя. Мы его просто… разморозили! Мы провели социальный опыт по расщеплению скуки!
Возмездие моё было элегантным и материальным. Я предъявил ему не дух, а плоть долга – кофемашину «Gaggia», которую он полгода назад взял «на воскрешение» у профессора философии и благополучно предал забвению. Квитанция на ремонт легла перед ним, хрустя, как приговор. Его «поток» впервые наткнулся на бетонную стену цены.
Лёша погрузился в экзистенциальный ступор. Лицо его выражало смятение зверька, впервые узревшего клетку.
Я, исполняя роль строгого, но справедливого демиурга, предложил два пути спасения:
1. Чистилище Логистики (курение адского адаптационного буклета и разнос посылок по кругам офисных центров).
2. Адский Рай Хакатона (48-часовые муки творения с призрачным шансом на славу и золотой телец призового фонда).
Он, разумеется, избрал ад. Приступил к ваянию арт-объекта под многообещающим названием «Коллапс волновой функции моих надежд на твоё понимание». Моя же роль свелась к амплуа ангела-надзирателя с кухонным таймером: «Паяй усерднее, неофит! Твоя суперпозиция между гением и бездарностью стремительно схлопывается к дедлайну!».
И случилось чудо абсурда. Его безумная «светозвуковая поэма о ностальгии по упорядоченности» была благосклонно принята жрецами современного искусства, именуемыми жюри. Деньги материализовались. Я получил компенсацию утраченного символа. Он – искупление и доказательство функциональности своего хаоса.
Теперь на нашей общей полке покоится новая бутылка. Напиток внутри, с точки зрения гурмана, – не «Diplomatico», но и не дрянь. Это наша контрибуция будущему, наш Великий Общественный Договор. Я зову её «Страховой фонд от локального апокалипсиса твоего креатива». Он величает «Капсулой для синхронного прыжка в непредсказуемость».
И вот, иногда, глядя на это нераспечатанное стекло, я ловлю себя на крамольной мысли. Возможно, в своём святом, невежественном рвении, Лёша был прав.
Запечатанная в бутылке радость – тавтология мёртвой буквы. Настоящая радость, как и его паяльник, должна быть чем-то жжёным, дымящимся, с риском короткого замыкания. Пусть даже её процесс будет строго регламентирован, а финансовая модель – тщательно просчитана.
Этой мыслью я и поделился, поставив два бокала на стол. Затем снял с полки ту самую новую бутылку – наш Договор в стекле. Лёша, не глядя, потянулся к ней, но рука его вдруг зависла. Он посмотрел на бокалы, потом на меня.
– Прямо сейчас? – спросил он с небывалой серьёзностью. – Момент идеален?
– Сальдо положительное, – ответил я. – Бухгалтерия сошлась.
Молча, с преувеличенно важным видом жреца, совершающего таинство, он снял пломбу и налил нам поровну. Звук льющейся жидкости был тише, чем я ожидал.
– За что? – спросил я, поднимая бокал.
– За дренаж, – серьёзно ответил он. – И за родник. Одновременно.
Мы выпили. И момент, и напиток оказались на удивление сносны.
В этом, пожалуй, и заключается вся польза бесполезного: оно заставляет полезное отложить отчёт и просто сделать глоток.
Постскриптум для особо въедливых:
Смета компенсации ущерба
1. Ром "Diplomatico Reserva Exclusiva" (5 000) Актив списан.
2. Оплата долга за ремонт кофемашины Gaggia (15 000).
3. Электроэнергия, потреблённая в процессе "озарения" (;1 000).
*4. Амортизация нервных клеток (расчёт по рыночному курсу сеанса психотерапии: 4 000/час. Потеряно ;1 час. Итого: 4 000).*
5. Неожиданно приобретённый актив: Практическое доказательство теоремы о частичной управляемости хаоса (бесценно).
Итог: Сальдо положительное.
Бухгалтерия сходится. Бытие определило сознание, но сознание, к счастью, успело выставить счёт.
Логика баланса:
Убытки (статьи 1-4): 5 000 (ром) + 15 000 (кофемашина) + 1 000 (электричество) + 4 000 (нервы) = 21 000 ;
Доход : Призовой фонд хакатона ( 35 000 ;) покрыл долг в 15 000, компенсировал Антону 8 000+1 000+4 000 = 13 000
Баланс положительный
Вася
Тишина в кухне была густой, почти осязаемой, и только ровный, навязчивый гул холодильника нарушал её, вибрируя где-то в костях. Бледный свет уличного фонаря, пробивался сквозь жалюзи, рассекая кухню на полосы света и тени. Вася сидел на стуле. Возможно, именно в тот миг, когда заунывный, вибрирующий гул холодильника – этот неутомимый хорал современного бытия – слился в унисон с сокрушительным и в то же время столь знакомым урчанием во внутренней пустоте, Вася ощутил вдруг всем существом своим неотвратимую, почти метафизическую необходимость бутерброда с колбасой; необходимость, что проступила сквозь пелену обыденности. Ощущая ледяную шершавость линолеума под босыми ногами, он уставился на белую безликую дверцу агрегата.
Его рука, бледная в полосе лунного света медленно потянулась к белой дверце холодильника. Дверца перестала быть просто дверцей. Она стала границей между возможными мирами, проводником в царство холода и потенции. Рука, движимая слепым телесным импульсом, уже тянулась к дверце, но была остановлена внезапно нахлынувшим, подобно приливу, вопросом, что разом затопил все берега Васиного рассудка: а что, собственно, есть сей акт, как не бессознательное стремление вернуть утраченное воспоминание и время? Ибо разве не в том ли состояла вечная мука, что любое действие, даже самое ничтожное, есть не что иное, как непрестанный выбор одного из бесчисленных будущих, с неизбежностью хоронящий все прочие, и не есть ли этот бутерброд – лишь жалкий суррогат, симулякр того идеального Бутерброда из моего детства, чей вкус, чей неповторимый аромат домашней колбасы навсегда канул в Лету вместе со многим другим, оставив о себе лишь призрачное, ноющее воспоминание, которое я тщетно пытаюсь воскресить в каждом новом куске?
Он замер, парализованный этим открытием, чувствуя, как холод шершавого линолеума под босыми ногами проникает в самое нутро, сливаясь с внутренним оцепенением. Его взгляд, скользя по знакомым очертаниям кухни – по столешнице с засохшей каплей варенья, по немой агонии кактуса на подоконнике, по отсветам уличного фонаря на кафеле, – искал опору в материальном мире, но находил лишь подтверждение собственной потерянности. Каждый предмет вызывал в памяти рой ассоциаций, каждая тень намекала на упущенные возможности, и сам нож, лежащий на столе, уже не казался простым орудием, но превратился в символ неотвратимого рассечения непрерывной ткани бытия на «до» и «после», на то, что могло бы быть, и на то, что суждено случиться.