Александр Пономарев – Долиной смертной тени. Нетленное знамя (страница 1)

Александр Пономарев

Долиной смертной тени. Нетленное знамя

Глава

«Всем, чьё пламя еще горит»

Пролог

Я редко вспоминаю каким раньше был мир.

Он умер, и теперь в этом нет смысла. Но иногда, под утро, когда не можешь уснуть и смотришь в потолок своей комнаты, — приходят обрывки.

Асфальт. Чёрный, ровный, бесконечный. Электричество. Горячая вода из крана. Интернет.

А ещё стекло. Много стекла.

Улицы в том мире шумели не криками, не колоколами и не лязгом мечей, а просто — суетой.

Тот мир не знал демонов. И отличался от здешнего так же, как молитвы паладинов — от рун инквизиторов.

Тогда я был другим. У меня было другое имя. Илья.

Илья — это мальчик, который думал, что демоны — это чья-то выдумка, страшилки для детей. Мальчик, который злился на родителей за то, что они не выполнили очередное обещание. Тот, который впервые поцеловал девочку и неделю ходил с глупой улыбкой.

Я не жалею того мальчика. Он был глупым. Но он был живым. По-настоящему живым — не так, как мы сейчас, когда «жив», значит «ещё не умер».

В тот вечер я возвращался с тренировки. Ехал в полупустом автобусе и злился на тренера, специально поставившего меня против того, кто сильнее.

Урок был простой: не бывает страшных или непобедимых противников, есть только те, которых ты ещё не изучил.

Но это я усвоил потом. А тогда я просто сидел у окна и смотрел на знакомую улицу.

Первые Врата открылись прямо на перекрестке.

Секунду назад была просто улица — машины, светофор, ларёк с мороженым. А в следующую воздух над дорогой дрогнул, растянулся и прорвался как плёнка, которую дернули с той стороны.

Свет погас в ту же секунду. Весь. Уличные фонари, машины, окна в домах. Даже телефоны, что были в руках. Стало темно. Только красное свечение из разрыва пульсировало, как рана, не предвещавшая ничего хорошего.

Автобус тряхнуло. Я ударился головой о поручень, кто-то закричал. Водитель выругался — громко, сочно, по-взрослому. Я запомнил это. Почему-то именно его голос, а не крики, не треск, не грохот.

Асфальт под вратами пошёл трещинами. Я видел, как они бегут от перекрёстка — чёрные, рваные, быстрые. Из них повалил, густой, горячий, зловонный дым. Он лез в нос, в рот, в глаза. Я закашлялся. А когда вновь поднял взгляд — увидел их.

Я не назвал бы их демонами тогда. У меня не было для них слов. Внешне похожи на волка, но мощнее. Ни шкуры, ни шерсти. Только торчащие кости. Глаза — угли без зрачков, не выражающие ничего, кроме голода.

Они лезли из разрыва не по одному и не по два, а целым потоком, как крысы из канализации, только больше, быстрее, злее.

Первая тварь схватила женщину из ближайшей машины. Та успела только вскрикнуть. Потом её голова дёрнулась — и всё.

Дальше я не смотрел. Вжался в кресло, закрыл голову руками и старался не слушать. Тщетно.

Крики. Хруст. Снова крики. И этот звук — мокрый, чавкающий, заставляющий желудок сжиматься в комок.

Я хотел бежать. Но ноги не слушались.

Потом земля снова дрогнула. Сильнее. Дом неподалёку — серая девятиэтажка — попросту сложился. Стены, балконы, окна — всё превратилось в облако пыли, накрывшей улицу.

Мужик в промасленной куртке — один из пассажиров, схватил меня за руку и потащил из автобуса.

— Валим отсюда, пацан! — закричал он уже снаружи.

И я побежал. Так быстро, как никогда до этого.

Монстры были везде. Я не понимал, откуда их столько. Они выскакивали из-под земли, из подворотен, из разбитых витрин. Хватали и разрывали всех.

Мы свернули в ближайший переулок. Потом на параллельную улицу. Я не знал, куда. Просто подальше от того перекрёстка. От криков. От запаха.

Но на следующей улице оказались ещё Врата. Такие же. Разрыв в воздухе, пульсирующий красный свет, трещины по асфальту. И твари. Много тварей. Они уже были здесь. Они уже убивали.

Мужик развернулся, потащил меня обратно.

— Назад! — хрипел он. — Назад, быстро!

Мы бросились в другую сторону.

Через дворы. Через арки. Я видел тела. Много тел. Некоторые ещё дёргались. Я старался не смотреть.

Потом мы наткнулись на полицейских. Они стреляли по монстрам, отчаянно дёргая за курки пистолетов.

— Не берут! — кричал один из них. — Пули их не берут, сука!

Я видел, как они попадают в тварей. Но тем было всё равно. Одна прыгнула. Полицейский замолчал, следом второй.

Мы не останавливались.

Я бежал, пока лёгкие не начали гореть. Пока ноги не стали ватными. Пока мужик в куртке не запнулся и не отпустил мою руку.

Я не знаю, что с ним стало. Я просто бежал дальше. Без оглядки.

Я хотел домой. К маме. К папе. К своей комнате, к своей дурацкой обиде на тренера.

Но я не мог найти свой дом.

Я заблудился. Всё вокруг было в дыму, в пыли, в этом красном свечении. Улицы, на которых я вырос, стали чужими. Знакомые дома — руинами или пожарищами. Я остановился. Где-то.

Тогда я не знал, что мой дом уже не существует. Что мама и папа… Не знал. Но я понял, что не смогу к ним вернуться.

Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Чья-то рука легла на плечо. Я не дёрнулся. И не вскрикнул. Просто повернул голову.

Военный. Не молодой, лет тридцати пяти, лицо в крови.

— Живой, парень? — спросил он.

Я кивнул.

— Пошли, — сказал он. — Здесь больше никого нет.

И мы пошли. Так я встретил Варфоломея. Хотя тогда, конечно, его звали иначе.

Дальше вы знаете. Или нет. Неважно.

Важно, что Врат становилось всё больше. Каждый день. Каждую ночь. Они открывались по всему миру — в городах, в полях, на островах в океане.

Электричество исчезло как явление. Техника, компьютеры, всё, что работало от розетки, — сдохло. Мир задохнулся в первую же неделю: магазины и больницы погасли, краны в домах высохли, а атомные станции, лишённые обслуживания, не выдержали и нескольких дней, заразив радиацией целые континенты.

Так и пало человечество. Не в эпической битве, не в последнем штурме, о котором поют баллады. Оно просто… стало не для нового мира.

Но потом, вдруг, заработали молитвы. По-настоящему. Не всегда. Не у всех. Но люди научились исцелять без лекарств, научились благословлять свое оружие, научились сражаться.

Никто не знал, почему это работает. И до сих пор не знает. Говорят, это Бог услышал нас. Говорят, это благо за кровь мучеников. Много чего говорят.

Я не знаю правды. И никто не знает.

Но молитвы работают. Для тех, чья вера истинна. Для тех, кто действительно верит — не на словах, не для галочки, а так, что готов умереть за эту веру.

Первые паладины появились как раз из таких людей. Из тех, кто смог поднять оружие и сказать: «Господи, благослови», — и оружие светилось. Теперь оно могло убить демона.

Паладины были героями. Настоящими. До конца.