Александр Плотников – Суровые галсы (страница 9)
— Тетичку Вера, а командир Чернышев дочку или сына имеет?
— Не знаю, Алесик, нам он ничего не рассказывал. Скрытный он очень. Наверное, командиру перед подчиненными раскрывать душу уставом не разрешено…
— Сердитый он очень.
— Не сердитый, а строгий. Это две большие разницы, Алесик…
Глава шестая
ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА…
В июне сорок первого поставил старший лейтенант Чернышев свой катер на заводской слип, передал на время ремонта дела помощнику и укатил в отпуск. Впервые за время командирской службы получил его в летнюю пору.
Через три дня он уже шагал по пыльным немощеным улочкам родного Ишима, перекидывая из руки в руку увесистый чемодан. Автобуса на вокзальной площади ждать не стал, старый рыдван с фанерным салоном ходил как ему заприхотится, про такси тут не слыхивали.
Казалось, остановилось здесь время, застряв под стрехами двускатных крыш одноэтажных домишек. Ничегошеньки не переменилось в старом сибирском городишке с тех пор, как отправился в Ленинград попытать счастья в морском училище выпускник десятилетки Игорь Чернышев. Так же цвели в палисадниках усыпанные тлеющими желтыми угольками акации, в тени возле ворот, свернувшись калачами, лежали разномастные собаки, ленясь даже взбрехивать на прохожих, то же голубоватое марево дрожало за дальней окраиной над озерцом Мергень. И высившийся над кронами вековых тополей обшарпанный купол церкви показался таким знакомым, словно только вчера карабкался с леденящим духом на его ребристую макушку…
Не заметил, как вышел на изрытую весенними ручьями улочку Старобольничную, скрипнули под ногами темные доски тротуара, из которых когда-то выдергивал по ночам гвозди для строительства голубятни. Екнуло сердечко перед добротным коммунальным домом из сосновых бревен на каменном фундаменте, одним из самых заметных во всем околотке. Свежей карминной краской улыбались распахнутые ставни и резные наличники окон, только невесть зачем сняли с петель половину тесовых ворот.
Таясь, заглянул в проем и увидел склоненную над зеленеющей грядкой простоволосую мать. Большое подворье жильцы с незапамятных времен разделили на паи, вскапывали и сажали что кому заблагорассудится.
Зайдя во двор, Чернышев поставил чемодан на землю, громко кашлянул. Мать встрепенулась, словно от выстрела, распрямилась и с протянутыми руками бросилась к нему.
— Сыночек мой, Горушка, — увлажняя его подбородок, шептала она. — Все-то я свои глазоньки проглядела…
— Полно тебе, мама, жив я, здоров. Чего плакать понапрасну?
— Худющий ты стал какой! Щеки даже ввалились.
— Это меня, мама, море подвытрясло. Плавать приходилось много.
— И волосы потемнели. Мальчонкой ты совсем белобрысеньким был.
— Взрослею, мама. Двадцать пять уже стукнуло.
— А я тебя до сих пор во сне малюсеньким вижу…
Она первая взбежала на высокое крыльцо с перильцами, отомкнула висячий замок первой от входа двери в длинном коридоре.
Комнату мать получила недавно от школы, в которой более двадцати лет работала уборщицей. А раньше они жили в тесной и холодной каморке, пристроенной к школьному зданию. Не помнил сын, когда взял первый раз в руки ведро и тряпку, чтобы помочь матери вымыть полы в классах. И до самого выпускного вечера поднимался чуть свет вместе с ней, одевался, засучивал рукава…
Став курсантом, посылал ей почти всю скудную стипендию, потом половину командирского жалованья. И запретил матери работать.
В комнате стояла деревянная кровать, убранная пикейным покрывалом и горкой бокастых подушек, на стене лубочный коврик с двумя рогатыми оленями. В простенке между двух окон портрет отца. С пожелтевшей глянцевой фотографии улыбался лихой пехотный унтер-офицер, кончики пышных усов закручены вверх, на груди два Георгиевских креста. Со слов матери знал, что снялся отец осенью пятнадцатого года, когда приезжал с германского фронта домой на побывку по ранению. А через несколько месяцев, в февральскую стужу, пришли на него скорбные погибельные бумаги…
В первые отпускные дни выспался как следует. Вставал с постели перед самым обедом, надевал широченные коричневые в рубчик штаны, майку с динамовской полоской, кожаные сандалии на босу ногу и отправлялся бродить по памятным с детства местам.
Особенно часто сиживал на пологом береговом откосе возле дощатого парома. Тут было пустынно, лишь изредка приходила на Ишим прополоскать белье какая-нибудь проворная бабенка. Весна сильно припозднилась, лед сошел в начале мая. Не то что в тридцать четвертом, когда в середине июня тут вовсю плескалась ребятня. Потому-то после завершения выпускного вечера, уже за полночь, кинул кто-то клич, и весь бывший десятый «А» двинулся сюда, на берег. Разделись и кто в чем, плавок и купальников тогда не водилось, бросились в быструю глубокую реку.
Игорь Чернышев плыл парочкой с русоволосой и ясноглазой Юлькой Мережкиной. Лица ее в безлунной ночной темени не различал, видел только, как посверкивали, вырываясь из воды, белые плечи.
Течением их снесло далеко вниз, а может, они намеренно поддались, чтобы отдалиться от всех остальных. Выбрались на песок рядом с этим вот, тягловым паромом, причаленным до зорьки, сели на влажный дощатый настил.
— Зябко мне, Игореша, — прижимаясь к нему, шепнула Юлька.
Игорь обнял девушку за вздрагивающую податливую спину, повернул к себе, прервав ее ласковый вздох неумелым поцелуем.
— Станешь ждать меня, Юлюшка? — спросил, уняв волнение.
— Буду, милый… Хоть всю жизнь…
Только всего на один год хватило ее ожидания. Поступив в Омский пединститут, она вышла замуж за своего преподавателя, человека намного старше…
Однажды утром Чернышева разбудил громкий стук в дверь.
— Будя дрыхнуть, товарищ морской командир! — басовито загудел дальний родич матери дядя Силантий, заросший дремучей бородой до самых глаз. Одет он был в старые солдатские галифе и посконную рубаху навыпуск. — Поехали-ка за карасишками на Бердюжские озера. Я неводишко починил, лодчонку просмолил хорошенько…
Через час они уже тряслись на передке телеги с привязанной посередке латаной плоскодонкой. Тянула повозку сивая Маруха, старая водовозная кляча, на пару с которой дядя проработал на пивзаводе полтора десятка лет.
К вечеру были на месте. Ночевать расположились в камышовом балагане, чуть поодаль развели небольшой костерок от комарья, соображали, откуда начать на зорьке первую тоню.
Но порыбачить им утром так и не удалось. Не успели еще отчалить, когда увидели подъезжающего велосипедиста. Он остановился возле балагана и кулем свалился на землю. То был внук Силантия Петька.
— Вам телеграмма, дядя Игорь, — с трудом проговорил он. — Вызывают на службу.
В поезде Чернышев узнал о начавшейся войне.
Фашисты бомбили Севастополь, точнее, хотели заблокировать корабли в его бухтах магнитными минами. Однако флот встретил вражеский налет в полной боевой готовности. Береговые зенитки и орудия кораблей открыли заградительный огонь, гитлеровские летчики дрогнули, стали разбрасывать свой груз куда попало, морские мины падали на сушу, взрывались.
И первое боевое задание экипажа старшего лейтенанта Чернышева связано было с ликвидацией последствий таких налетов. Разогнавшись до самого полного, сторожевой катер проносился над опасным местом, успевая сбросить две-три глубинные бомбы. Позади верблюжьими горбами вспучивалось море, а иногда к небу вздымался гудящий водяной смерч — это детонировал хитрый вражеский «гостинец». Такой способ разминирования придумали флагманский минер Иванов с командиром дивизиона малых охотников Глуховым.
В конце июля катер Чернышева оказался среди кораблей, передаваемых в состав только что сформированной Азовской флотилии. Старшего лейтенанта очень раздосадовал неожиданный поворот судьбы. Он мечтал попасть ближе к фронту, под Одессу например, а его отправляли в далекий тыл. Добился приема у начальника отдела политической пропаганды ОВР[2] и заявил о своем желании воевать даже в морской пехоте.
— Я понимаю вас, Игорь Николаевич, — сказал ему полковой комиссар Бобков. — Сам готов пойти в окопы. Только не в нашей это с вами власти. Надо служить там, где приказывают…
Но война ломала все и всяческие представления. Уже через неделю после прибытия сторожевиков в Мариуполь немцы прорвались к низовью Днепра, вышли к Запорожью, откуда до северного побережья Азовского моря было рукой подать. А в первых числах сентября над главной базой флотилии увидели «раму» — фашистский воздушный разведчик «фокке-вульф». Поздно вечером Чернышева вызвали в штаб дивизиона.
— Вы назначаетесь старшим группы боевого охранения. Задача: встретить возле косы Бирючий Остров два санитарных транспорта и конвоировать в Ростов-на-Дону. За их сохранность отвечаете по законам военного времени. Взять полуторную норму боезапаса.
Предупредили, что по курсу могут быть мины. По сведениям, в районе Утлюкского лимана гитлеровцы пытались поставить мины с воздуха.
К Бирючей прибыли на рассвете. И увидели затянутый дымом берег, то горел обстреливаемый вражеской артиллерией порт Геническ. Взрывы доносились и слева, со стороны Арабатской стрелки.
«Как же они под таким огнем грузят раненых?» — смотря в гулкую даль, тревожно думал командир группы.
Вскоре из дымной мглы показались идущие в кильватер суда. Катера дали ход, торопясь навстречу. Подойдя ближе, увидели, что кормовые надстройки обоих транспортов накрыты сверху брезентом с намалеванными суриком большущими крестами. Они хорошо различались даже с воды, когда санитарные суда кренились на пологой тягучей зыби. Оба были перегружены и осели выше ватерлиний.