Александр Плотников – Суровые галсы (страница 50)
— Порядок, товарищ капитан третьего ранга! — весело откликнулся минер. — Можно стропить гостинец!
— Это же готовый сценарий для игрового эпизода! — выслушав рассказ Старкова, воскликнула Карина. — Такое нарочно не придумаешь. Понадобится, правда, оператор — специалист подводных съемок, но я упрошу шефа, и он поможет такого раздобыть. А ваши герои сами себя и сыграют. Я думаю, это вполне возможно!
— Про капитан-лейтенанта Баринова сказать ничего не могу, а вот мичман Чернобай у нас прирожденный артист. Посмотрели бы вы, как он на сцене «Яблочко» отплясывает! Его даже во флотский ансамбль хотели сманить, балетмейстер специально сюда приезжал уговаривать. Только наш Богдан Маркович ему от наших ворот поворот сделал: «Я, говорит, профессию давно уже выбрал и на всю жизнь. А пляшу для услады собственной души, пока молодая кровь в жилах играет». Даже заграничными поездками тот балетмейстер его не соблазнил. Парень-кремень.
— А что? Мы и для его «Яблочка» место в фильме найдем!
Глава девятая
На бетонированной площадке дока мичман Чернобай инструктировал первую группу добровольцев:
— Вы с ней ласково поводитесь, как с родной бабусей! Скребками шкуру не дерите, а тихосенько поглаживайте. Уразумели, хлопцы? Тогда геть за работу.
Матросы мигом взбежали на леса, и вскоре площадка заполнилась клекотом и стуком, словно открылся вселенский слет работящих дятлов. Корпус бывшей «малютки» настолько проржавел, что ни пневмозубилами, ни электрическими щетками работать было невозможно. Отдирать рыжую корку с ее бортов и днища приходилось вручную.
А внизу, возле самого киля, колдовал пожилой мастер механической мастерской: ставил тут и там какие-то метки цветными мелками.
— Кингстоны можно заварить, шпигаты заглушим металлическими листами, — говорил он мичману Чернобаю. — Занятную задачку вы нам задали, братцы водолазы, легче новую лодку построить, чем эту развалюху в приличный вид привести. Придется трюма опалубкой укреплять, иначе бетон изо всех щелей полезет…
— Подводный флот вас не забудет, Петр Иваныч! А эту ржавую героиню командированный киношник опознал. Василий Фомич Шапкин. Боевой мужик, только капризный стал к старости, как квасная барыня. Не можем уговорить его в консультанты.
— Значит, утер вам нос гражданский человек!
— Какой он гражданский, Иваныч! Сам знаешь, кто в молодости соленого ветерка хлебнул, на всю жизнь моряком останется.
— Это ты верно подметил, Маркович, море редко кого от себя отпускает. Мне вот уже под шесть десятков подвалило, а я все возле бережка колгочусь.
Карину Ферзеву привел в док старший лейтенант Старков. Увидев объект будущих съемок, она расстроенно воскликнула:
— Это и есть ваша знаменитая «малютка»?
— Она самая, Карина Яковлевна! — весело подтвердил встретивший гостей мичман Чернобай. — Дайте срок, мы из нее такую кралю сделаем, очам своим не поверите!
— Свежо предание… Какая-то груда ржавого железа…
— После не отличите от настоящей!
— Вы оптимист, мичман.
— Мы все тут такие, Карина Яковлевна.
— Слава Шлепаков тоже тут работает? — поинтересовался Старков.
— А как же. Вон там, на самой верхотуре, шкрябает, — указал на мостик Чернобай.
— Давайте и мы туда поднимемся, — храбро предложила Карина.
— Не ручаюсь, товарищ режиссер, что потом в химчистке примут вашу одежду, — усмехнулся Сергей.
— Она у меня не последняя. Пойдемте, была не была! — отчаянно махнула рукой она.
На мостике уже положили временный настил из сосновых горбылей, которые дробно пружинили под ногами. Из зияющего темным провалом колодца рубочного люка несло кислым запахом ржавчины и гниющих водорослей.
Карина невольно поморщилась. Заметив это, Сергей произнес с улыбкой:
— Знаете, Карина, мне сейчас вспомнились строчки одного современного флотского поэта:
— Ваши стихи, Сережа?
— Почему мои? На флоте поэтов много, — неопределенно ответил Старков, затем громко позвал: — Славич! Ты где?
— Тут я! — гулко донеслось из лодочного чрева. Чуть погодя в колодце засветился тусклый желтый огонек и наверх выбрался Шлепаков с аккумуляторным фонарем в руке. Увидев возле Старкова Карину, смущенно одернул заляпанный разноцветными пятнами комбинезон. — Здравия желаю. Я вот не утерпел, внизу полазил. Стыдно смотреть, до чего довели корабль. Отец бы узнал, не простил…
— Ну зачем так строго, Славич! Скажи спасибо, что лодка вообще уцелела. Через столько-то лет! Если бы не Василий Фомич Шапкин, переплавили бы ее завтра на сковородки.
— Странный тип этот ваш Шапкин, — сердито буркнул матрос.
Но Старков уже не слушал его, заинтересовавшись неровными сварными швами на боковине ограждения мостика.
— Смотрите, да это же пробоины заваривали! — воскликнул он, оборачиваясь к собеседникам. — Старушка, видать, побывала в переделках.
Карина тоже тронула пальцами толстый неровный шов.
— Моего отца ранило на этом мостике, — нарушил паузу Слава Шлепаков. — Их обстрелял фашистский самолет.
— Оказывается не только у людей остаются рубцы от ран, — задумчиво проговорила Карина. — Если бы эти швы получились на пленке, вышел бы потрясающий кадр.
— Они обязательно получатся! — заверил ее Старков. — И фильм выйдет замечательный, и сделает вам имя. Это уж непременно!
— С такими помощниками мне ничего не страшно, — благодарно взглянула на него Карина. — А ведь вы прирожденный подводник, Сережа, — сказала она, спустившись следом за ним на бетонную площадку дока. — Я увидела выражение вашего лица там, на мостике, и сразу это поняла. Так почему же вы на берегу в матросском клубе?
— На лодках плавают самые лучшие.
— А разве вы не такой?
— Хороших не описывают с корабля на берег.
— Это сделали по ошибке, да, Сережа? Лично я убеждена в этом.
— Нет, Карина, по справедливости. Я был слишком самоуверен, и море наказало меня.
— Море, а не люди?
— Люди только утвердили суровый приговор.
— Что же с вами случилось, Сережа?
— Все было до идиотизма просто. Раскрыл коробочку, как говорят на флоте, и волной смыло за борт…
Стояла полусумрачная заполярная осень. Уже ставили над морем белые завесы шальные снежные заряды, горбатил свинцовые волны свирепеющий северный ветер — мордотык. Когда же уносился прочь осенний шквал, утащив за собой растерзанные тучи, странно было видеть на дневном небе над рубкой тускловатые звезды.
И хотя промозглый холод находил любые щелочки в плотно стянутой шнуром альпаковой куртке, вахтенный офицер лейтенант Старков не костерил со зла капризную погоду. Север пришелся ему по нраву уже потому, что здесь быстро осознаешь себя мужчиной. Слабому духом не сдюжить в единоборстве со злющими морозами и жестокими штормами, с курослепной зимней теменью.
Щурясь от ветра, всматривался лейтенант в расступающийся перед лодкой серый полумрак, не прятал лица от секущих колючих брызг. Он любил плавания в надводном положении, нечасто выпадающие на долю «потаенного судна» — так еще в петровские времена окрестил свое невиданное детище первопроходец глубин русский мужик Ефимка Никонов. Но на этот раз лодке Старкова предстояло по заданию долгонько маячить на поверхности Баренцева моря.
Заметно холодало, и вскоре подернулась лодочная надстройка сизой в змеистых трещинках корочкой льда. Похрустывала снежная наледь и в сгибах рукавов штормовки вахтенного офицера. То и дело лейтенант оборачивался назад: каково там, наверху, в «вороньем гнезде», сигнальщикам-наблюдателям? Двое их несут вахту: бывалый помор, кряжистый и мослатый старшина первой статьи Орехов со своим дублером, молодым матросом Славой Шлепаковым. Последний по штатному расписанию занимал теплую должность младшего кока, но захотел освоить сквозняковую вторую специальность и теперь, перемыв камбузную утварь, спешил на мостик проветриться. Старкову нравился этот скромный, но настырный паренек.
— Горизонт чист! — перехватив озабоченный взгляд офицера, простуженно рявкнул Орехов. Старшина опасался, что заметит Старков его малую хитрость: он снял с креплений и приспособил под мягкие места спасательный круг, бросив поверх него войлочный потничек. После такой «рационализации» стало меньше поддувать снизу, из надстройки.
— Держать глаза на веревочках! — шутливо приободрил озябших сигнальщиков вахтенный офицер. Он знал, что уважают его в экипаже за морскую сноровку и веселый нрав. Когда, настроив гитару, Старков поднимался на бак плавбазы, вокруг него быстро собирались матросские посиделки. Особенно нравились морякам его собственные самодеятельные песни. В списках они ходили по всему флоту.