Александр Плотников – Суровые галсы (страница 44)
Так минул год тоскливых ожиданий и радостных встреч. Уже покатилась назад с горы проклятущая война. Реже стали наведываться в губу Пойменную фашистские самолеты, от бомб которых синь-порохом занимались старые деревянные дома. Успела и Анютин барак спалить шальная зажигалка, оставив ее в одном ситцевом платьишке да в стеганой телогрейке. Но не горевали в ту пору о сгинувшем скарбе, только бы уцелеть, а добро — дело наживное. Радовались близкому концу военного лихолетья, который уже просвечивался первым долгожданным лучиком солнца после долгой полярной ночи.
Неизбывен в памяти и тот день, когда пришла из последнего похода Васина лодка. Анюта выбежала на утес, где уже сгрудилась горстка командирских жен, и видела, как швартовалась к санитарному пирсу «малютка» с искореженной надстройкой, оборванной напрочь антенной. С захолонувшим сердцем провожала взглядом носилки с закутанным в одеяло человеком, которые осторожно снесли по трапу на причал. После узнала, что тяжело ранило штурмана старшего лейтенанта Шлепакова, того самого кареглазого Костю, что приглашал ее на танец в праздничный вечер и ласково называл Аннушкой.
Несколько дней стояла лодка в базе, а Вася все не приходил. Потом заявился среди ночи угрюмей обычного. Не таял в жарких ее объятиях, курил одну за другой махорочные папиросы.
«Что с тобой, Васенька?» — спросила она.
«Худо мне, Анюта, ох как худо!» — ответил почти со стоном. И ничего больше не сумела она добиться.
А два месяца спустя проводила суженого на Черноморский флот. Думала, ненадолго расстаются, а оказалось, что навсегда…
— Парня моего не хочешь поглядеть, Анюта? — прервал затянувшееся молчание Шапкин. Достал из кармана бумажник, вынул из него фотографию. — Ишь, какого орла вырастил! — сказал с гордостью.
— Славный мальчишечка, — разглядывая снимок, улыбнулась Анна Павловна. — Губы тонкие, твои, Вася, брови тоже, как у тебя, вразлет, а вот глаза, верно, мамкины.
— От девок отбою нет. Сами в невесты набиваются.
— И этим в тебя пошел. Что ж, в Москве женихов не хватает? Пускай девчата к нам на Север едут, здесь не заневестишься, — говорила с усмешкой, грустно думая про себя: «А ведь могли у этого парня быть и мои глаза…» — Сам-то на ком женат, Вася? Верно, на артистке?
— На врачихе. Женился по необходимости: ленинградская прописка потребовалась. Потом обменяли квартиру на Москву.
— В народе говорят: стерпится — слюбится. Привычка, она, Вася, счастье заменяет.
— Только невкусная замена, вроде ячменного кофе. А жену я два года назад похоронил.
— Бедная женщина… Ей бы теперь только жить да радоваться. К нам-то надолго в гости?
— Нагостился уже. Уйду обратно с первым рейсовым катером.
— Чего же так?
— Всю жизнь не люблю ждать да догонять. Пусть моя начальница одна тут ума набирается, — язвительно усмехнулся Шапкин.
— Чем она тебе так насолила, Вася?
— Характером не сошлись, — поднялся со скамьи Шапкин. — А если по правде сказать, надоело мне у кого попало в шестерках бегать…
Глава пятая
Старшего матроса Вячеслава Шлепакова временно определили вестовым в кают-компанию. Но без офицеров с подводных лодок она почти пустовала, потому большую часть времени проводил Слава на камбузе. Бербазовские повара, а по-флотски — коки, готовили вчетверо меньше обычного, заполняя свободное время байками.
Занятнее всех говорил шеф-повар Савелий Лукич Белобров, ветеран части. Он был когда-то мичманом, потом, отслужив положенный срок, ушел в запас и остался работать в столовой по вольному найму.
— Вот ты, юный друг, — хитровато глянул он на Славу, — сумеешь, к примеру, приготовить хинкали?
— Мы его в учебном отряде по грузинской кухне проходили.
— Пройти одно, а состряпать совсем другое… А вот нас в войну, да и в первые мирные годы не очень-то просвещали. Тогда все месячное меню на пальцах можно было пересчитать… И довелось мне однажды жутко оконфузиться! — Чувствовалось, с удовольствием вспоминал Лукич о молодых своих годах, даже в глазах пряталась лукавая смешинка. — Помню, году, кажется, в сорок шестом, пожаловал сюда к нам сам морской нарком. Поручили, значится, мне сготовить для него эти самые хинкали, а я о таком занятном блюде слыхом не слыхивал. Выдал мне начпрод рецепт из кулинарной книги, держу его перед глазами, а самого мандраж берет: как бы чего не перепутать. И учудил-таки со страху: бухнул в мясной фарш вместо красного перца горсть томатного порошка. А попробовать не сообразил. Даже перекрестился, когда поволокли мою стряпню знатному гостю. А чуть погодя примчался на камбуз дежурный, брови на лбу. «Пошли, — говорит, — тебя начальство требует!» Захолонуло у меня все внутри, выхожу в зал сам не свой, а навстречу мне из-за стола адмирал поднимается. Высокий, моложавый, только виски чуток закуржавлены. Улыбается мне и спрашивает: «Это вы, товарищ мичман, хинкали приготовили? Только каким образом вы узнали, что мне врач все острое категорически запретил?»
— Повезло тебе, Лукич! — воскликнул, смеясь, один из коков. — А я вот недавно грибной суп пересолил, так начпрод медведем рявкнул: «За ваш счет спишу в отходы!»
В раздаточную заглянула официантка.
— Подь на место, Слава, — сказала она. — Там начальник клуба гостей кормить привел.
Шлепаков поспешил в кают-компанию. Поздоровался со старшим лейтенантом и киношниками. Подал им обеденное меню.
— Нам, Славич, борща флотского со дна погуще! — шутливо распорядился Старков. — А на второе тащи, что повкусней!
— Слышь-ка, сынок, — окликнул вестового шеф-повар, когда тот снова появился возле раздаточной. — Спроси вон у того сивого мужика, что справа сидит, не Шапкин ли его фамилия?
— Он и есть Шапкин Василий Фомич. Я еще вчера с ним познакомился. А что?
— Так он же с батькой твоим на одной «малютке» плавал! Сигнальцом у них был.
— Не может быть, Савелий Лукич! Вы чего-то ошибаетесь. Я с ним уже говорил на эту тему.
— Верно я говорю, сынок. Сигнальца этого я очинно даже хорошо знал. Приятельствовали, а жена моя, Ольга Ивановна, когда-то с его подружкой в одном бараке проживала. Сейчас я халат и колпак скину, выйду в зал с ним покалякать.
Шеф-повар появился в кают-компании, когда гости заканчивали трапезу. Остановился возле стола, кивком поприветствовал всех сидящих, потом обратился к Шапкину:
— Ну здравствуй, что ли, Василь!
Тот удивлено вскинул голову.
— Не узнаешь, стал быть, давнишних приятелей? Савелий я, Белобров.
— Неужели Сева? — приподнялся со стула Шапкин. — Куда же кудри твои подевались?
— Кудрями моими жена подушку набила, — провел рукой по лысой макушке шеф-повар. — Придется у тебя на развод позычить. Ты что же это, моряк, как сквозь землю провалился? Твои кореша уже несколько раз тут собирались. В последний раз на тридцатилетие Победы приезжали. А о тебе по-разному толковали: одни говорили, что загинул ты на рыбном промысле, другие, будто срок ты получил и загремел в края отдаленные…
— Враки все это, — поспешно ответил Шапкин. — Просто дела замордовали. — Он заметил, что стоящий неподалеку Слава Шлепаков прислушивается к разговору. — Мы с тобой, Сева, обязательно встретимся и как следует побеседуем. Вечерком. Согласен?
— Я в девятнадцать сдаю смену, Василь. Тогда и айда ко мне домой! Ольга Ивановна ужасть как обрадуется. Ты знаешь, она мне двойню родила. Сына и дочку. Взрослые уже, в Ленинграде учатся.
— Хорошо, Сева, после обо всем переговорим.
— А ты знаешь, Василь, что Аннушка тоже здесь? — не унимался Белобров.
— Знаю, Сева. Виделись уже. Ты меня извини, у нас тут дел невпроворот.
— Так мы тебя ждем, Василь! — наконец откланялся шеф-повар. — Ольга Ивановна плов по-узбекски заделает. Пальчики оближешь!
— Приду, Сева, обязательно приду.
«На какой ляд я гостевать согласился? — досадовал Шапкин у себя в гостиничном номере. — Весь вечер придется то мусолить, о чем и вспоминать не хочется». Он достал из дорожного портфеля припасенную на всякий случай бутылку армянского коньяка, завернул ее в газету. Повязал на шею пестрый галстук, презрительно глянул на свое отражение в зеркале и хлопнул дверью.
Белобровы жили в осанистом кирпичном доме, который отличался от столичного лишь тем, что в просторном подъезде Шапкин не увидел лифта. Пришлось подниматься по обшарпанным ступеням бетонной лестницы. На площадке четыре обитые разноцветным дерматином двери с кнопками электрических звонков за косяками. Невольно припомнилось Шапкину, что в двери бараков стучали что есть силы кулаками, а то и каблуками кованых сапог.
Хозяева встретили гостя в тесноватой прихожей. Располневшая тугощекая женщина — разве признаешь в ней худенькую, словно камышинка, хохотушку Оленьку? — звонко чмокнула Шапкина в губы.
— Ох, Васенька, ты ли это? Уж не думала, что придется свидеться… — Она смахнула слезу с ресниц, шепнула на ушко: — Нюра-то тоже обещала быть.
«Этого еще не хватало», — расстроенно подумал Шапкин, но пришлось молча кивнуть в знак согласия.
Савелий Лукич вырядился в праздничный пиджак с тремя рядами орденских ленточек возле левого лацкана.
— А ты почему награды свои не носишь? — спросил он гостя. — У тебя, я помню, даже боевой орден был?
Шапкин неопределенно передернул плечами.
— Я тоже не носил, только как-то услышал по радио хорошую песню, а в ней слова: «Фронтовики, наденьте ордена!» В тот же день заказал новую колодку, А из всех наград мне вот эта самая дорогая, — тронул рукой Белобров голубую ленточку с зеленой полоской посредине. — За оборону Заполярья. В этой медали молодость наша, Василь.