Александр Плотников – Суровые галсы (страница 43)
Возле матросского клуба увидела Анна Павловна группу людей, то был Старков со вчерашними киношниками. Хотела прошмыгнуть мимо сторонкой, но старший лейтенант окликнул ее.
— Вот познакомьтесь, товарищи, — сказал он. — Это мой боевой заместитель Анна Павловна Молчанова.
Но она не заметила деликатных кивков и улыбок. Растерянно замерев на месте, она пристально смотрела на одного из приезжих. Затем неуверенно приблизилась к нему.
— Василий… Фомич? Шапкин? Или я ошибаюсь?
— Верно… моя фамилия Шапкин… — недоуменно пробормотал помощник режиссера.
— Значит, не обозналась. А меня не узнаете? Неужели я так сильно изменилась?
Растирая ладонью нервно дернувшуюся щеку, Шапкин умоляюще, словно ища у них защиты, глядел на своих соседей. Те тоже настороженно замолкли, чувствуя, что на их глазах происходит нечто необычное.
— Анюта, ты? — наконец сдавленным голосом произнес помреж.
— Она самая, Вася-Василек…
— Да тут, оказывается, встреча старых друзей, — первой из свидетелей спохватилась Карина Ферзева. — Давайте не будем им мешать, товарищи.
— Понятливая девушка, — глядя вслед уходящим, вздохнула Молчанова, потом снова повернулась к Шапкину: — Сколько лет, сколько зим прошло, Вася-Василек!
— Давненько нас судьба развела, Анюта…
— Подумать только, целая жизнь пролетела… Только ты вот нисколечко не постарел.
— Только шашель добра молодца побил.
— Семьей-то обзавелся?
— Не век же самому себе носки стирать, — желчно усмехнулся Шапкин.
— И наследники есть?
— Сына вырастил. Вымахал парнище на полголовы выше меня. В армии служит.
— Счастливый ты, Вася-Василек…
— Ну да, хлебанул счастья пригоршнями… Сама-то замужем?
— Осталась в старых девах, Вася, — с наигранной бодростью хохотнула Анна Павловна. — Лучше тебя никого не нашла, а хуже не захотела.
— Так я и поверил, — совсем успокаиваясь, усмехнулся Шапкин.
— Верь — не верь, теперь уже все равно. Прошлого не вернуть…
— В этом ты права, Аннушка. Того, что неладом вышло, уже не переделаешь.
— Супружницу-то там, в Севастополе, выбрал?
— В Ленинграде. После войны я еще десять лет бобылем скитался.
— Вот уж не подумала бы. Очень уж ты до нашей сестры охоч был!
— Молодо-зелено, Анна. Ценил лишь то, что под боком имел. — Василий Фомич достал сигареты, покрутив пачку в руках, снова сунул в карман. — Оттого не только чужие, но и свою собственную жизнь исковеркал. Себе-то поделом, а вот других жаль…
— Больно ты суров к себе, Вася, — вздохнула Анна Павловна. — Передо мной не смущайся, я ни на что не в обиде. Дело житейское: с глаз долой, из сердца вон! Не я первая, не я последняя.
Василий Фомич замолчал, огляделся по сторонам, заметив поодаль скамейку, предложил:
— Может, присядем, Анюта? В ногах правды нет…
— Присядем, Вася.
Над их головами, соприкасаясь кронами, шелестели мелкими листочками две темнокорые и юные заполярные березки, точь-в-точь такие, какими были они сами в ту далекую военную пору. Должно быть, мысль эта пришла к обоим пожилым людям одновременно, они посмотрели сначала на деревца, затем друг на друга и грустно улыбнулись.
— Расскажи о себе, Вася. Как все эти годы жил, чем занимался?
— Скучная эта история, Анюта. Множество краев я исколесил, подолгу нигде не задерживался, много дел переменил, но такого, чтобы по душе пришлось, так и не нашел.
— Но ты же на свою шахту собирался вернуться. Помню, ты же себя потомственным шахтером величал.
— После войны я совсем другим стал, Анюта. Шахта меня такого не приняла бы…
— Мудрено ты рассуждаешь, Вася. Мне этого не понять. Но коль охоты нет, не говори…
И может, одной только Анне Павловне, а возможно, обоим сразу припомнилась смурая и неуютная матросская столовая с подслеповатыми лампочками в проволочных плафонах, насквозь пропахшая неистребимым запахом флотских щей. У одной из стен ярусами вздыблены обеденные столы и длинные дощатые скамьи, возле двери в раздаточную пристроился со своими пюпитрами бербазовский духовой оркестр.
1 мая 1943 года… Анюта надела тогда единственное свое крепдешиновое платье, повязала на худенькую шею цветастую газовую косынку, она купила ее у английского матроса, когда была в командировке в Мурманске. На ногах форменные черные тупоносые ботинки с широким каблуком.
— Ох какая ты у меня сегодня раскрасавица, Нюрка! — всплеснула руками сердечная подружка Ольга. — С тобой и на танцы идти боязно. Только косу короной не накручивай, а по плечам распусти. Помнишь, как в песне:
— Да ну тебя, сорока! — смущенно обмахнулась Анюта.
К столовой они не шли, а летели, перепархивая через гранитные булыжники, умудрились не запылить начищенную дегтярным гуталином обувь.
В обеденном зале стоял разноголосый гомон, кое-где тянулись к потолку синеватые струйки махорочного дымка, нарушая запрет, кое-кто из краснофлотцев покуривал в рукав. Среди других заметно выделялись подводники — орденами и медалями на кителях и форменках. Зато женщин было совсем мало. Анюта с Ольгой подошли к знакомым бербазовским девчатам и не успели даже отдышаться, как грянул вальс.
Девчат мгновенно расхватали. Анюта очутилась в крепких объятиях кареглазого, скуластенького и улыбчивого старшего лейтенанта, который закружил ее так, что худо стало голове.
— Меня Костей зовут! — перекричал грохочущий оркестр ладный ее кавалер. — А вас как?
— Обыкновенно — Нюрой!
— Аннушкой, значит! Аннушка, Аннушка, Аннушка-подружка, сколько мы с тобою провели минут!.. Помните, такую песню Леонид Утесов до войны пел?
Она отрицательно покрутила головой, опустила глаза, стесняясь этого ловкого, красивого моряка. «Пригож, да не моего поля ягода, — думала с грустинкой. — Куда мне с моей семилеткой да в командирские сударки…» — К новому величанию командиров — офицеры, появившемуся совсем недавно, в заполярном гарнизоне пока еще не привыкли.
Анюта даже обрадовалась, когда на следующий танец, опередив бойкого старшего лейтенанта, ее пригласил худощавый русоволосый старшина второй статьи с орденом Красного Знамени на груди.
Этот партнер танцевал молча, плотно сомкнув тонкие губы, так что рот превратился в розоватую полоску. Несколько раз наступил ей на носки полуботинок, но не извинялся, а только отчаянно тряс головой. «Тоже мне, танцор берложный…» — потихоньку злилась Анюта.
Старшина не проводил ее к прежнему месту, а увел в противоположный угол зала и тут только заговорил:
— Не пара тебе, девка, этот хлыщ старлей… — процедил он сквозь зубы.
— А твое какое дело? — грубостью на грубость ответила Анюта. — Или я тебе чего должна?
— Мне ты ничего не должна, но и ему нужна только для того самого…
Она едва утерпела и не отвесила нахалу звонкую затрещину лишь потому, что обезоружил ее необычный, с какой-то печалинкой взгляд старшины. Как-то не по себе стало ей от этого внимательного взгляда.
— Я смотрю, куда же вы, Аннушка, запропастились! — приветливо улыбался подходивший к ним кареглазый Костя. Увидел рядом с ней старшину, осекся: — Так это ты, Василь, девушку умыкнул?
— Как видите, — неприветливо буркнул тот. В этот момент снова заиграл оркестр, и дирижер объявил дамский танец. Анюта кивком пригласила соседа.
Почувствовала, как вздрогнула его рука над ее ладонью, как благодарно ожили глаза старшины. Так и протанцевала с ним весь праздничный вечер, а старший лейтенант Шлепаков больше к ним не подошел. Впрочем, фамилию его Аннушка узнала позднее.
Вася Шапкин провожал ее домой, подруга Ольга приотстала где-то с веселым своим ухажером, кудрявым мичманом Севой. И тут Вася неожиданно разговорился, поделился своей бедой: мать с младшим братишкой остались под немцем в Донецкой области, может, уже сгинули, оставив его одного-одинешенького на этом свете.
Анюта сама рано познала сиротскую долю, воспитывалась в семье дядьки, где ее хотя и не обижали, но и не шибко холили. Хлебнула досыта всякой деревенской работенки: чуть свет коровушку подои, поросям барды налей, скотинку в стадо выпроводи и хлев после нее прибери. С той поры и поселилась близко к сердцу жалость ко всем, кого обездолила судьба. Даже мимо тощей бездомной собачонки не могла пройти равнодушно.
Вот и тогда захотелось Анюте приласкать угрюмого парня, согреть его заледеневшую до срока душу. И сама не заметила, как полюбила присушливой первой любовью.
Но быстро пришел конец их редким свиданкам. Подводная лодка ушла в боевой поход, и не у кого было справить весточку о милом дружке. А тут еще зашелестел по базе из уст в ушко темный слушок, что погубили фашистские охотники одну из наших «малюток», но какую — никто не знал. «Нет, не может быть! Жив Вася-Василек, чую, что жив!» — противилось Анютино сердечко. И верно, воротился вскоре домой старшина Василий Шапкин, исхудавший до того, что проглядывали скулы сквозь натянувшуюся кожу. Ничего не отвечал на ее расспросы, лишь досадливо хмурился. Сообразила, что несладко было ему там, в стылой пучине, между жизнью и смертью. Поняла его состояние и еще пуще пожалела…