Александр Плотников – Суровые галсы (страница 46)
— Пора, пора, Сергей Ильич! По нонешним временам вы уже перестарок, — хитровато прищурилась Молчанова.
— А ей с какой стати за меня идти?
— Пойдет, куда денется! — убежденно воскликнула Молчанова. — Такие женихи на подворье не валяются.
— Вы просто обескураживаете своей непосредственностью, тетя Аня, — развел руками Старков.
— Я же от доброго сердца, Сергей Ильич… Чай не слепая, вижу, нравится она вам…
— Ну и что? Какое вам до всего этого дело?
— Как умею, так и живу, — надула губы Анна Павловна. — Только проводить девушку все-таки следовало…
— Верно, тетя Аня! Скажите нашим, я мигом ворочусь!
«Так вот и маются люди, — оставшись одна, грустно размышляла Молчанова. — За счастьем руки не протянут. Серчают, когда душу лаской согреть требуется. Сколько судеб гордыня переиначила…»
— Будет репетиция, тетя Аня? — ворвался в зал запыхавшийся Слава Шлепаков.
— Непременно будет, Славушка, — обласкала его лучистой улыбкой Анна Павловна. — Сергей Ильич отлучился на минутку, наказал его подождать. Ты присядь, чего мечешься, как тигра полосатая!
— Не сидится мне что-то, тетя Аня. Странная история приключилась: ничего понять не могу.
— А ты поделись со мной, может, чего и присоветую.
— Да все приезжие, киношники эти. Я же с ними на одном катере сюда к нам, в Пойменную, шел. Оказывается, один из них, Шапкин его фамилия, с отцом на одной лодке служил. Его наш шеф, Савелий Лукич, признал. Только мне этот самый Шапкин сказал, что с отцом не был знаком. Ребус какой-то получается…
— Тебе Вася… Василий Фомич сам говорил? — усомнилась Анна Павловна.
— Кто же, как не он!
— Тут недоразумение какое-то, Славушка! — убежденно воскликнула Молчанова. — Я же в ту пору их обоих хорошо знала, и папу твоего, и Васю… Василия Фомича, то есть Шапкина. Я тебе фотографию могу показать, с военных лет храню…
— Тогда чем же все это объяснить, тетя Аня? Неужто мой отец этому киношнику как-то насолил? Не верю!
— Не могло такого быть, сынок. Делить-то им нечего было, кроме лихой смертушки.
— Я еще встречу этого Шапкина! Заставлю его все начистоту выложить!
— Охолони головушку, позволь сначала мне с ним поговорить. От меня он ничего не утаит.
— Ох, тетя Аня, откуда только такие типы берутся? Злобятся чуть не на весь белый свет.
— Он не всегда таким был, Славушка. Знавала я его когда-то и ласковым и веселым… Видно, жизнь его сильно пообломала.
— Нет у меня настроения репетировать, тетя Аня. Вы передайте старшему лейтенанту, что занят я на работе, или еще чего-нибудь скажите.
— Передам, сынок, конечно, передам. А ты ступай погуляй на свежем воздухе, развейся. И не бери ничего себе в голову, я уверена, что все само собой образуется…
Разговор с Анной Павловной немного успокоил Славу, притупил на время обидные мысли. Что верно, то верно: за время службы в Пойменной не слышал он об отце худого слова, хотя помнили того многие здешние старожилы. А для самого Славы тот был радостью и гордостью с той поры, как мальцом стал себя помнить. «Здравия желаю, товарищ папа!» — вечерами встречал он отца, когда тот возвращался из военно-морского училища, в котором преподавал в последние годы службы. И как самые счастливые помнились дни, когда отец брал его с собой на морские парады. Слава о гордостью смотрел на черную отцовскую тужурку с теснящимися возле лацканов орденами и медалями, трогал ручонкой красивый золоченый кортик на муаровом поясе. Его всегда удивляли львиные морды, грозно оскалившиеся с медных пряжек «Папа, разве львы водоплавающие?» — спрашивал отца. «В океане водятся морские львы, — с улыбкой объяснял тот. — Но они совсем другие. А эти, сухопутные, символизируют традиционную храбрость русских моряков». — «Может, папа, лучше посадить на пряжки крокодилов? — фантазировал сын. — Они живут в воде и тоже никого не боятся».
«Нет, Славик, крокодил очень уж неблагородное животное», — отвечал отец. «Ага, теперь я знаю, почему на флагах разных стран львы и орлы! Орел тоже благородное животное, папа?» — «Орел — гордая птица, сынок».
Так незаметно добирались к набережной Невы возле Адмиралтейства, вдоль которой от Дворцового моста до моста Лейтенанта Шмидта вытянулась колонна расцвеченных пестрыми флагами кораблей. Слава быстро научился различать их: большой, с высокими мачтами, с орудийными башнями впереди и сзади — крейсер, чуть поменьше — противолодочные корабли, еще меньше с одной трубой — тральщики. Замыкали строй худенькие, как щучки, подводные лодки. Отец приносил с собой очень сильный бинокль, в него хорошо было видно, как улыбались матросы, выстроенные на палубах. Но прежде всего отец наводил бинокль на подводные лодки, долго смотрел не отрываясь, затем давал взглянуть сыну.
«И чего папа в них нашел? — удивился Слава. — Ни башен, ни мачт, ни пушек на них нет. Замухрышки какие-то. То ли дело крейсер, смотришь на него — не насмотришься!»
«Папа, и ты на таких лодках служил?»
«Нет, сынок, это современные корабли. Наши были куда меньше и слабее. Мы только вдоль берегов плавали, а на этих можно океаны пересекать».
«Куда уж меньше!» — мысленно удивлялся Слава, но вслух ничего не говорил, боясь обидеть отца. Сам он давно решил, что если уж пойдет служить во флот, то попросится на крейсер.
Повзрослев, Слава понял боль и печаль отца. Тот был прирожденным командиром, мечтал водить по морям целые соединения, а самому не удалось даже кораблем покомандовать. В конце войны его тяжело ранило, и после выздоровления его списали на берег, назначили преподавателем военно-морского училища. Выбрал отец кафедру тактики, потому, может, что хоть на картах, но доводилось ему руководить морскими «сражениями». Горько шутил иногда, величая себя «кафедральным флотоводцем».
Зато как гордился отец своими учениками! Приходил домой веселый, будто именинник. «Ты представляешь, Соня, — говорил матери, — Ванюшка-то Черкашин, он у нас в пятидесятом выпускался, уже бригаду получил! Вот-вот адмиральские погоны наденет! А я тогда еще говорил, что этот парнишка далеко пойдет!»
Бережно хранил отец фотографии почти всех своих «крестников». «Нашему первому флагману» — прочел на обороте одной из них Слава, едва научившись складывать слоги в слова. «Папа, что такое первый флагман?» — спросил отца. «Это человек, который ведет за собой остальных, сынок», — ответил тот. «Значит, ты этих всех-всех вел за собой?» — «В какой-то степени да, только не я один, а все преподаватели училища». Отец всегда говорил со Славой серьезно, будто со взрослым, никогда не подсюсюкивал, подлаживаясь под детскую речь.
Едва ли не с пеленок стал он закаливать сына. Обтирал по утрам холодной водой, зимой — снегом, который нагребал с балкона. А в первую школьную зиму он привел сына к квадратной проруби на Неве, вокруг которой сгрудились одетые в теплые пальто, шарфы и шапки зеваки. А между ледяными кромками в окутанной сизым парком воде плавали товарищи отца — «моржи». Славе стало даже чуточку жутковато, когда отец в одних плавках шел к проруби по хрустящему насту, было пятнадцать градусов мороза с колючим свежим ветерком.
Позднее Слава узнал, как разгневалась лечащий врач отца, проведав о зимних «шалостях» своего пациента. «Вы с ума сошли, капитан первого ранга Шлепаков! С пробитым легким да в ледяную воду! Вам что, жить надоело?!» — «Жить я очень хочу, Людмила Константиновна, — улыбался отец в ответ. — Потому и полез в прорубь!» — «Это только в сказках Иваны-дураки в кипятке не свариваются и в прорубях не коченеют! Но вы-то интеллигентный человек, кандидат наук, вам-то зачем людей смешить?» — «Люди не смеются, а завидуют нам, Людмила Константиновна».
Всего-навсего через пару лет врачу пришлось подписать капитуляцию. «Ваша взяла, Константин Андреевич! — воскликнула она, просматривая свежие рентгеновские снимки. — Уплотнение возле рубца на правом легком рассосалось бесследно. Теперь вам можно давать плавсоставскую категорию годности». — «Благодарю вас, Людмила Константиновна, жаль только вот, что поздновато смилостивилась ко мне ваша медицина. Видно, прорубью и закончится мое плавание…»
Слава Шлепаков стал одним из самых юных «моржат» в оздоровительной секции зимнего плавания. Когда, уже десятиклассником, оформлял приписную карточку в районном военкомате, председатель отборочной медицинской комиссии одобрительно произнес: «Этого парня можно даже в космонавты!» — «Нет, я хочу во флот!» — возразил будущий призывник…
«И все-таки что же произошло между отцом и этим занудливым киношником?» — вернулся мыслями в сегодняшний день Слава. Он бесцельно брел вдоль березовой аллейки. Подняв голову, увидел неподалеку мужчину и женщину. Приглядевшись, узнал начальника матросского клуба старшего лейтенанта Старкова, а рядом с ним приезжую режиссершу. Чтобы не попасться им на глаза, поспешно свернул в сторону.
Еще на катере приглянулась ему начальница киношников. Все в ней было необычно броским, начиная с имени. Затаясь возле брезентового обвеса катерной надстройки, тайком любовался Слава тонкими чертами ее лица. «Интересно получается в жизни, — думал он. — Отвалит одной-единственной столько прелестей природа, что с лихвой хватило бы на десятерых…» И как было обидно Славе, когда, знакомясь, она глянула на него снисходительно-вежливым взглядом, каким взрослые смотрят на подростков. Зато совсем по-иному глядит она на Сергея Ильича.