Александр Плотников – Суровые галсы (страница 47)
Глава седьмая
Василий Фомич Шапкин неторопливо спускался вниз по крутой, выдолбленной в скалах тропинке, ведущей к причалу вспомогательных судов. Замечал про себя, что короткий путь остался прежним, а вот сам причал стал другим: вместо обшитых сверху тесом, вздрагивающих на волне понтонов выстроен капитальный бетонный пирс. У его основания прохаживался вахтенный.
— Вам кого, товарищ? — окликнул он Шапкина.
— Я только выяснить хочу…
— Простите, ваши документы, — вскинул руку под обрез бескозырки матрос. Шапкин протянул паспорт и командировочное удостоверение.
— Так, ясно! — повеселел вахтенный. — Кинохроника пожаловала. Может, и нас вниманием обласкаете? Мы, водолазы, люди интересной, рисковой профессии!
— Это вы нашей режиссерше скажите, — ответил Шапкин. — Моя командировка закончилась…
— Есть у нас, к примеру, старшина команды мичман Чернобай Богдан Маркович, — не обратил внимания на его реплику бойкий вахтенный. — Лучший водолаз флота! В мирное время боевым орденом награжден!
— Чем же он так отличился?
— Героизм проявил, да еще какой! Жизнью рисковал. Только вы про это про все у него самого порасспрошайте. Он сегодня здесь, дежурит по дивизиону. Возьмите у него интервью.
— Кому надо, пусть тот и берет, — криво усмехнулся Шапкин. — Лично мне недосуг, до дому надо добираться.
— Тогда освободите причал, гражданин! — набычившись, рявкнул вахтенный так, что из дежурной рубки выглянул на его голос мичман Чернобай.
— Ты на кого так орешь, Сидоркин? — строго спросил он.
— Да вот, шляются тут всякие…
— Цыц, Микола! — узнав Шапкина, приструнил матроса мичман. — Сначала разберись, а после власть употребляй. — Сам заторопился навстречу гостю. — День добрый, Василий Фомич! Каким ветром до нас?
— Да вот хотел узнать, рейсовый катер на Большую землю нынче будет или нет. А этот меня чуть не взашей.
— Ну-ка, Сидоркин, ходи сюда! — позвал мичман отошедшего подальше вахтенного и, когда тот приблизился, сгреб могучей лапищей за ворот бушлата. — Проси, байстрюк, прощения сейчас же!
— За что, товарищ мичман? — попытался вырваться матрос.
— За то, что фронтовика грубым словом обидел. Винись, тебе говорят!
В это время из рубки донеслись каркающие звуки ревуна. Чернобай расслабил руку, и Сидоркин, пользуясь моментом, попытался улизнуть.
— Ты куда это?
— Телефон же звонит, товарищ мичман! — обернулся на бегу вахтенный.
— Так про что вы пытали, Василий Фомич?
— Про рейсовый катер…
— Про то надо у самих катерников выяснить. Их дежурка вон там, впереди нашей УТП, — показал рукой Чернобай.
— Впереди чего? — посмотрел в указанном направлении Шапкин.
— Впереди учебно-тренировочного плавсредства, — пояснил мичман. — Идемте, я вас провожу.
Метров через двести они поравнялись с порыжевшим от ржавчины, ерошившимся пластами отставшей краски остовом корабля.
— Постойте же! — дернул провожатого за рукав Шапкин. — Ведь это подводная лодка!
— Допотопной постройки. Но выносливая, старушка: который год топим ее и со дна вызволяем, тренируем молодежь, а она все терпит.
— Можно на нее поближе взглянуть? — дрогнувшим голосом попросил гость.
— Дивитесь сколько надо. Техника не дюже секретна! — рассмеялся Чернобай.
Шапкин спустился к самому привальному брусу, о который терлась облезлым боком плавучка, медленно прошел вдоль нее от кормы до свороченного набок носа.
— Не может быть… — шептал он. — Наваждение какое-то…
Вытянув шею, заглянул на мостик, огражденный исковерканными ржавыми леерами, на пустые глазницы рубочных окон, на зеленый штырь, торчавший на месте пушки-сорокапятки.
— Слушайте, мичман! — окликнул Шапкин стоявшего неподалеку Чернобая. — Это же военная «малютка»! Она давно у вас? — спросил гость, когда водолаз тоже спустился к привальному брусу.
— Года четыре назад ее привели. Наш флагманский специалист в ОФИ[9] приглядел. Вторую жизнь старушке дали.
— В войну эта старушка три десятка жизней от погибели сберегла. И не простой была лодка, а гвардейской.
— Так уж и гвардейской? — усомнился водолаз, — Она сама вам про то сказала?
— Я ее по заплатам узнал. Своими руками заплаты те накладывал.
— Так вы на этой самой «малютке» воевали? А кто был ее командиром?
— Капитан-лейтенант Марусевич.
— Тот самый знаменитый Марусевич? — недоверчиво переспросил мичман.
— Другого Марусевича на подводном флоте не было.
— Коли вы не шутите, тогда мы с вами такую воспитательную работу вокруг этой гарной старушки развернем, закачаешься! — повеселел Чернобай. — А вы нам про нее все расскажите. Теперь вы для нас, Василий Фомич, просто клад! Герой-подводник!
— Вот в этом ты, мичман, мимо. В героях у нас акустики ходили да торпедисты, а я — из боцманской команды.
— Не скромничайте, батько! — с улыбкой глянул на него водолаз. — В геройских делах этой славной лодки и ваша доля была.
Долго еще стоял Василий Фомич на дощатом причале, один на один с собственной памятью. Перед его мысленным взором постепенно преображалась обшарпанная плавучка. Исчезли рваные дыры в легком корпусе, встало на место рубочное остекление, выросла на барбете маленькая длинноствольная пушка. А потом и люди появились на мостике. Одетый в потертый кожаный реглан командир, вахтенный начальник в новенькой, только что полученной от союзников канадке, и третьим он сам — вахтенный сигнальщик Шапкин, с тяжелым биноклем на груди…
…Тогда, более трех десятков лет назад, тоже был полярный день. Крутая шипучая зябь то задирала вверх кургузый форштевень «малютки», то сваливала лодку словно по полозьям вниз, так что та врезалась в воду по самую рубку. То и дело появлялось в проталинах облаков неяркое северное солнце, насмешливо поглядывая вниз.
На ходовом мостике маялись двое промокших до нитки людей: вахтенный начальник старший лейтенант Шлепаков и сигнальщик-наблюдатель старшина второй статьи Шапкин. Правда, то и дело из рубочного люка показывалась прикрытая замасленной пилоткой голова командира подлодки. Марусевич выбирался на правое крыло мостика, отряхивал от брызг густую черную бороду и озабоченно вглядывался в пустынное свинцовое море. Ему не по душе было прохлопанное синоптиками улучшение погоды. И нельзя погрузиться: заряжали аккумуляторную батарею.
— Глядеть в оба! — каждый раз повторял командир, уходя в центральный отсек.
— Есть зрить в четыре глаза! — весело откликался Шлепаков, у которого, наоборот, было прекрасное настроение. Он стоял на откидной подножке, не пряча лицо от летящих через рубку хлопьев пены, только отирался жестким рукавом штормовки и мурлыкал игривый мотивчик.
«Чего старлей распелся-рассвистелся, как у тещи на блинах», — неодобрительно думал сигнальщик, которого мучили нехорошие предчувствия. Вспоминался сон, увиденный в последнюю ночь перед выходом из базы. Будто велели ему пролопатить какое-то загаженное помещение. Задыхаясь от зловония, он гонял резиновой щеткой поганую слизь, когда в дверях вдруг появилась могучая фигура покойного отца и поманила его на выход. Шапкин внутренне сопротивлялся, только ноги сами понесли его вслед за скрывшимся за порогом отцом. Проснувшись, он сразу решил, что сон не к добру…
— Слушай, Василь, — повернулся к старшине вахтенный начальник. — У тебя с той бербазовской дивчиной, Аннушкой, всерьез?
— Вполне, — опустив бинокль, ответил Шапкин. — Кончим войну, поженимся.
— Ты надолго так свадьбу не откладывай, гвардеец! — подмигнул старший лейтенант. — Девушка она завидная и в самом соку. На нее многие зенки пялят!
— Не вам ли, старлей, она приглянулась? Помню, как вы в прошлом году на первомайском вечере вокруг нее кругами ходили.
— Мимо, Василь! Она не в моем вкусе. Я высоких брюнеток люблю. Да и она сразу на тебя глаз положила. И все-таки советую со свадьбой поторопиться!
— А я потому не спешу, что не хочу до срока ее вдовой оставить. Вдов и без нее хватает.
— Что за дурацкие мысли? Фрицы на всех фронтах драпают. Вот-вот отсюда, из Заполярья, пятки смажут!
— Все это так, только наша с вами глубинка, может, сегодня нас где-нибудь поджидает.
— Ничего, Василь, мы везучие!
— В конце войны помирать вдвойне обидно…
— Э, брат, — подошел к нему поближе Шлепаков, — да ты чего-то совсем прокис. Надо подсказать Аннушке, чтобы поласковее с тобой была.
— Бабьей лаской, старлей, от смерти не заслонишься…