Александр Плотников – Суровые галсы (страница 2)
Антонина глянула в сторону теплохода, и морозным ветром обожгло сердце: кормовая часть судна была разворочена взрывом, откуда-то из его чрева вырвались наружу и зловеще заклубились языки багрового дыма. А на воде возле борта барахтались люди. Но самым страшным было то, что никто из тех, кто тонул, не кричал, они уходили вглубь, как вымокшие бревна…
Да разве она одна прошла через такое? Все девчата из ее экипажа плавали в то же самое время на той же Волге, кто на баркасе, кто на переправном пароме. С берега пришла лишь одна Помешкина, она работала в медсанбатовской прачечной. За неженскую могутность и определили ее в минеры: чтобы тягать железные буи и решетки-отводители да крутить вручную тральную лебедку, сила требуется немалая. Подпортила немножко Анна и саму идею комсомольского женского экипажа. В комсомоле она никогда не состояла, зато гордо именовала себя беспартийной большевичкой. «Я из батрацкой семьи, — говорила она. — Да и смычку крестьянства с рабочим классом горбом своим крепила!»
Быстро освоила Антонина Шестопал суровую флотскую истину: ни лычки на погонах, ни старшинская фуражка с козырьком сами по себе не дают командирского авторитета. К ним еще командирский характер и настойчивость нужны. Когда на учебном пункте в Замьянах девчат впервые собрали вместе, рулевая Тамара Чесалина с рыданиями бросилась Антонине на шею:
— Тонечка, милая, да ты, оказывается, живехонькая! А мне говорили, что убило тебя в прошлом году под Быковом…
Находившийся тут же капитан-лейтенант Чернышев деликатно вмешался:
— Это хорошо, когда встречаются боевые друзья… вернее, боевые подруги, — смущенно поправился он. — Только, товарищи краснофлотцы, с сегодняшнего дня старшина второй статьи Шестопал для всех вас не Тонечка, а командир-единоначальник. Вы отныне — экипаж боевого корабля Военно-Морского Флота, и на вас распространяются все требования воинских уставов… — Поймав насмешливый взгляд Анны Помешкиной, офицер понял что казенными речами этих своих подчиненных не проймешь. Чернышев постарался состроить доверительную улыбку. — По крайней мере на палубе тральщика каждое ее слово — для вас закон. А в обыденной жизни вы можете, да и должны оставаться хорошими друзьями… вернее, подругами. Помните, как в «Чапаеве»? «Я тебе где командир? Я тебе в бою командир. А в другое время я тебе друг и товарищ. Приходи ко мне в ночь-заполночь. Я сижу чай пью, и ты садись со мной пей».
— Переврали маненько чапаевские слова, капитан, — кокетливо прищурилась Вера Рухлова.
— За память свою не ручаюсь, а смысл передал точно. И между прочим, мое воинское звание товарищ капитан-лейтенант, — выделил он особенно слово «товарищ».
— Извините, мы привыкшие к капитанам…
— Придется отвыкать. А заодно и от других совторгфлотских вольностей. Военный флот — это четкая организация, железная дисциплина и уставной порядок.
— Как скучно-то… — притворно вздохнула Рухлова.
— Боюсь, что скучать вам, товарищи краснофлотцы, не придется. Фашисты не дадут соскучиться. Мины они теперь: стали бросать хитрые, со всякими коварными ловушками. А тральные минеры, как и саперы, ошибаются только один раз. Вы не подумайте, что я нарочно вас запугиваю, да и, как мне известно, все вы обстрелянные, пороху уже понюхали. Тем более что на флот добровольцами пошли. Просто вы должны сразу настроиться на большую и серьезную боевую учебу, чтобы потом любая хитрость вам была нипочем.
— А он хоть и сухарь, но мужчина симпатичный, — шепнула Рухлова сидевшей рядом Дуне Гультяевой. — Интересно, он женатый или холостой?
— Какой ни есть, да не про твою честь, — сердито цыкнула на нее мотористка. — Слушай лучше, что тебе говорят.
Когда Чернышеву стало известно, что в его отряде будет катер с женской командой, бывалый моряк оторопел. Издавна прижилась на морях-океанах невеселая примета: женщина на борту приносит несчастье. Даже ручных обезьян и попугаев брали мужского пола. А тут не одна востроглазая — целый экипаж боевого корабля. И угораздило же получить эту бабью плавединицу под свое начало! Злили дружеские подначки со всех сторон. Начпрод дивизиона просто донял пошловатой песенкой:
Курьезы начались с первых дней прибытия Чернышева в учебный пункт. В береговом женском кубрике капитан-лейтенанта встретила дневальная в лихо сдвинутом на затылок форменном берете с торчащей из-под него веточкой цветущей герани.
— Краснофлотец Рухлова! — представилась она.
— Приведите себя в порядок, товарищ краснофлотец. Вы на службе, а не на загородном пикнике.
— Не понимаю, товарищ командир…
— Цветок из волос выньте, берет наденьте как положено.
— Ах это! Извините, я сейчас…
Да и сам кубрик поверг его в смущение. И скатерка с жиденькими ниточными кистями, покрывающая стол, и тюлевые занавески на окнах, и сплетенный из ветошных ленточек круглый коврик у порога, и маленькие подушечки-думки в изголовьях коек.
«Не военная казарма, а дом отдыха в Сочи», — обескураженно подумал командир отряда. И не пошел дальше прихожей, боясь увидеть где-нибудь интимный предмет женской одежды.
Из всех семерых Чернышев сразу же выделил Антонину Шестопал. За ее флотскую подтянутость, немногословность, умение все схватывать почти с полуслова. Если бы еще не узенькие серпики темных бровей, не голубые с поволокой глаза и не улыбка, от которой на щеках появлялись чудесные ямочки, капитан-лейтенант смог бы держаться с ней, как и с другими командирами катеров.
Он самолично вывел «Волгарь» на первое учебное траление, удивив экипаж тем, что, почти не сходя с мостика, умудрялся везде и все замечать.
— Корабль по курсу вести — не кружева плести, — сказал он стоящей на руле Чесалиной. — Чего же вы за кормой узоры разводите? А если справа мель, слева мины? Дайте мне руль, я покажу, как надо держать…
И действительно, кильватерная струя за кормой сразу же вытянулась в струнку.
— Почему у вас минер без пробкового пояса? — спросил строго, обращаясь к командиру катера, Чернышев.
— На ее талии ни один пояс не сходится, — попыталась отшутиться Шестопал, но капитан-лейтенант шутки не принял.
— Приучайте людей к порядку с первых дней, старшина. Чем выше организация на корабле, тем больше шансов выжить. Поймите это сами и втолкуйте всему экипажу.
Он и здесь, на давно ему знакомом корабельном мостике, чувствовал себя неуютно. Так хотелось порой шугануть нерасторопного матроса крепким словцом, но приходилось сдерживаться, все время иметь узелок на языке, пропуская мимо ушей девичьи колкости.
«Никаких хиханек-хаханек, — мысленно определил линию своего поведения на «Волгаре» капитан-лейтенант Чернышев. — Сугубо служебные уставные отношения, чтобы не дать никакого повода для пересудов».
Антонина Шестопал отправилась на корму вразумлять своего минера.
— Отвяжись, мать-командирша, — сплюнула за борт Помешкина. — Разве удержит меня твой пояс?
— За нарушение инструкции объявляю тебе выговор, Анна!
— Ты мне лучше новую робу со склада выпиши. Видишь, у меня штаны на самом интересном месте лопнули.
Да, непростая штука командирский авторитет. Старшина второй статьи Шестопал чувствует это на собственной шкуре…
Глава вторая
ТОНЯ, ТОНЕЧКА, АНТОНИНА
— Опять эта зловредная девчонка с утра носа домой не кажет, — жаловалась мужу Варвара Петровна. — Посудишка немытая, горница не подметена… Пятнадцать лет уже, пора за ум браться, а она шастает наскрозь все лето в мальчишьих трусах да в майке, из Волги не вылезает…
— Каникулы же у нее, Варя, — защищал дочь Матвей Кузьмич Шестопал, самый лучший печник в Дубовке — большом прибрежном селе, что находится чуть выше Сталинграда.
— Губишь ты ее своим зряшным потворством, Мотя. У девки сиськи уже по яблоку, а она с ребятней в реке плещется. Ишь какая царевна-лягушка выискалась! Да будь моя воля…
— Не будет твоей воли! — вскипал добродушный по характеру Матвей Кузьмич. — Егорку ты своим скрипом из дома выжила, а Тоньку я в обиду не дам! Допрежь самуё за порог выставлю!
Такие сцены в доме Шестопалов случались нередко. Соседи дивились, как уживаются вместе малограмотный печник и пышнотелая вдова купца Бармина, бывшего хозяина хлебных амбаров да нескольких барж. Правда, ее младехонькой выдали силком за сивобородого, а вскоре после революции фуркнуло все барминское добро, и самого хлеботорговца скрутил кондрашка. Где разыскал бывшую купчиху овдовевший печник — никто не знал, только в двадцать пятом году стала она хозяйкой в шестопаловском доме, а для пятилетнего Егорки и двухлетней Тоньки — мачехой.
Пасынка и падчерицу она держала в строгости, хотя рукам воли не давала даже когда подолгу оставалась хозяйкой в доме. Матвей Кузьмич по нескольку раз в году подавался в обход в окрестные деревни, ладил старые прохудившиеся печи и выкладывал новые. В неурожайный тридцатый год пышнота Варвары Петровны сошла почти на нет, оттого что последним куском делилась мачеха со своими приемышами. Но после снова раздобрела и состояла из трех поставленных друг на дружку сдобных караваев.
И все-таки сердчишками так и не приняли ее неблагодарные дети Матвея Кузьмича. Первым перестал звать ее мамой подросший Егор, а чуть погодя и шустрая, непокорная Тонька.