Александр Плотников – Суровые галсы (страница 3)
Сызмальства прильнуло к девчонке прозвище Царевна-лягушка. Купаться она начинала в мае сначала в прогретых солнцем бочажинах, оставшихся на берегу после разлива Волги, а недели через две перебиралась на речной плес. Ни один мальчишка в округе не смел тягаться с нею, когда она саженками выплывала на самый стрежень. Однажды едва увернулась от плиц набежавшего снизу парохода.
— Явилась наконец, — ехидно пропела мачеха, взглянув из дверей на стук калитки. — Погодь, непутевая, а где ж твои косы? — всплеснула полными руками она.
— А, отрезала, — спокойно ответила Тонька. — Нырять мешали.
— Ты погляди-ка, отец, что она над собой вытворила! — запричитала Варвара Петровна. — Обскубалась как пристаньская хулиганка!
— Зачем ты так, Тоньча? — укоризненно покачал головой Матвей Кузьмич.
— А, к школе отрастут. Гошка домой не забегал?
— Не. С прошлой недели глаз не кажет.
Старший брат Егор после семилетки подался в матросы и сейчас плавал на паровом буксире, таскал баржи от Камышина до Сталинграда.
— Разглядела я возле пристани его «Спартак», за порожняком, видать, пришел. Пап, можно я в гости к Гошке схожу?
— Ты поешь сначала да в горнице приберись… — вмешалась было мачеха, но муж не дал ей договорить.
— Дуй, Тоньча, — разрешил он. — Ежели стоять будут, ночевать Егорку приводи.
— Ладно, папа! — крутанулась на пятке дочь, тут же и след ее простыл.
— Ой не желаешь ты ей добра, Мотя, — сокрушенно выдохнула Варвара Петровна. — Мужичье одно на том буксире и молодые все…
Тоня тем временем спускалась коротким путем по елозистой тропинке, с крутого откоса к дебаркадеру, куда пришвартовался Егоров пароход. Чуть перевела дух перед дощатой сходней.
— Привет труженикам! — крикнула двум матросам, лопатившим извоженную после погрузки топлива палубу.
— Наше вам, Тонечка! — приподнял над головой затрапезную кепчонку крайний к борту.
— А брательник мой где, Ильюша? — спросила Тоня.
— Его сейчас от черта не отличишь. Уголек ровняет в яме.
На разговор выглянул из рубки капитан буксира Петр Фадеевич, мужчина высоченного роста в расстегнутой рубахе, с заросшей до самой щей темными лохмами грудью.
— Милости просим, Антонина Матвеевна, — приветливо улыбнулся он. — В самый раз поспела к обеду. Иди на камбуз, снимай пробу.
Повара в штате «Спартака» не было, матросы по очереди сами готовили еду. На этот раз возле жаркой плиты маялся молодой, чуть постарше Тони, парнишка по имени Сева.
— Выручай, Тонька, — едва не плача, забормотал он. — Котлеты прижег. Теперь Фадеич душу из меня вытряхнет.
— Не дрейфь, Севушка, чего-нибудь придумаем!
Ножом она срезала черные обуглившиеся корки, чуть смочила помельчавшие котлеты водой и снова выкатала в муке.
— Вот и все, а ты боялся, — сказала повеселевшему горе-повару, снимая подрумяненные котлеты со сковороды.
— Ну, Тонька, расцелую я тебя сейчас за это!
— Только сунься, чумичкой по башке схлопочешь!
Обедать вся команда села за раскладной стол, поставленный на вычищенной палубе. Раскладными были и обклеенные линолеумом скамьи. Тоня разлила по алюминиевым мискам наваристый борщ, который сама досолила и приправила овощной зажаркой. Вскоре дробно застучали по донышкам деревянные ложки.
— Ты, Савелий, скоро заправским коком сделаешься, — лукаво глянул на зардевшегося матроса капитан. — Будем тебя завсегда от погрузок ослобонять. Жарь себе да парь на камбузе.
— Да не я это, Тонька же. Мое варево вы в Балыклейском затоне за борт выплеснули.
— А котлетки ты, Сева, господские состряпал, махонькие, — продолжал розыгрыш кочегар Илья.
— Да ну вас! — разозленно рявкнул матрос.
— Что-то ты, Антонина Матвеевна, нынче какая-то другая стала, — критически глянул на девушку Петр Фадеевич. — Волосы отрезала али шестимесячную завивку делать собралась?
— Дурит просто, — ответил за сестру Егор.
— Мои волосы, как хочу, так и ношу, — сердито зыркнула на него сестра.
Вообще-то брата она побаивалась. Немало досталось от него пинков и затрещин. Однажды, в ту самую голодную пору, когда отец был в отходе, а исхудавшую мачеху положили в больницу, остались они вдвоем на хозяйстве. Егор собирал плавник по берегу Волги, а Тонька растапливала печку и варила кашу из подсолнечного жмыха. Расчесывая как-то утром волосы, обнаружила она у себя в голове серую живность и с перепугу сказала об этом брату. Тот сразу принял решительные меры: вымыл сестренке голову бензином, которым, добавив соли, заправляли лампу. Уже к вечеру Тонька ревмя ревела от боли и нестерпимого зуда, а назавтра ее голова покрылась струпьями, и волосенки стали вылезать клочьями. Обалдевший Егор поволок ее к врачу. Пожилой фельдшер выбранил незадачливого дезинфектора, выписал какую-то примочку, велел делать компрессы. Струпья сошли вместе с остатками Тонькиной шевелюры.
Вернувшийся домой отец впервые в жизни жестоко выпорол Егора сыромятным ремнем. Тонька все лето и осень проходила в ситцевом платочке, чуть не каждый день оплакивая загубленную свою красу. Но, к удивлению всех, волосы вдруг снова начали расти, да еще более густые и темные, чем прежние. Воистину нет худа без добра…
— Слушай, Антонина Матвеевна, — почесывая лохматую грудь, сказал капитан, — чем зря все лето лытки бить, поплавала бы у нас стряпухой. И тебе интересно, и нам благодать. А за твои хлеб да соль мы всей командой сбросимся, купим тебе к школе хорошую обновку. Ну как, согласна?
— Не пустит меня мачеха, — вздохнула Тоня.
— Я поговорю сегодня с батей, Фадеич, — вмешался Егор. — Он у нас мужик правильный.
После бурной перепалки с женой Матвей Кузьмич вынес свое решение:
— Ладно, Тоньча, плавай, коли людям нужна. А ты, Егор, головой за нее в ответе. Не приведи господь, коль что плохое услышу…
Так вот и отправилась Антонина Шестопал в первое свое плавание. На буксире жили тесно, потому пришлось ей разместиться на верхней койке в одной каюте с братом.
И сразу подтянулись все матросы, особенно кочегары, которые раньше выбирались наверх в тельняшках, похожих на грязное рядно. А Савелий Карасев стал кокетливо повязывать на шею цветастый шелковый платок.
В камбузном хозяйстве Тоня навела порядок. Отскребла до блеска закопченные кастрюли и сковородки, отбила толстый слой накипи в полуведерном чайнике. Даже сменила прогоревшие колосники: в отцовском ремесле она уже мало-мальски разбиралась. Увидев это, капитан позвал на камбуз кочегара Илью Лаптева.
— Сколько раз я тебя просил плиту починить? — сердито спросил он.
— Руки не доходили, Фадеич. Сам знаешь, сколько в машине работы, — почесал потные патлы приземистый и добродушный кочегар.
— Я для тебя не Фадеич, а товарищ капитан! Позорище, за такого бугая девчушка работу исполняет. Дожили…
— Я Антонине в Камышине кулек ирисок куплю и петушков на палочке.
— Ты лучше себе новую кепку купи. Коровью лепеху на голове носишь, — не мог успокоиться капитан.
Перестирала Тоня все братовы рубашки, потом и бельишко других матросов. Только Сева наотрез отказался от ее услуг.
— Я сам не безрукий.
И вообще она стала замечать, что Сева каким-то тоскливым телячьим взглядом смотрит иногда на нее, румянится, как те самые несчастные котлеты, когда она говорит с ним. «Неужели втюрился?» — думала Тоня. Мысль эта была ей и забавна и приятна. Если брата не было в каюте, подходила к висевшему на переборке мутному зеркалу, критически рассматривала свое отражение. Ничего особенного: облупившийся на солнце нос, махонькие мышастые глазенки, губы тюрюком. И влюбиться в нее может только такой сосунок, как этот Сева…
Однако же стала больше следить за своей внешностью. Купила в Камышине крем от загара, кругленькое ручное зеркальце и пинцет. Тайком выщипала и подровняла шнурочком брови, мазала перед сном лицо кремом. И все равно по утрам зеркальце отражало ее недовольную физиономию.
В августе «Спартак» совершил самый дальний свой рейс из Камышина во Владимировку, что находится в нижнем течении Волги, за баскунчакской солью. Нижнюю излучину проходили ночью. Тоня стояла в рубке и смотрела, как на правом берегу реки тянутся мутноватые огни Сталинграда.
— Что ж ему, конца-краю не будет, Фадеич? — удивленно спросила капитана.
— Э, Антонина Матвеевна, — выбил трубку о поручень тот. — Это самый кишковатый город. Тянется почти на полсотни верст. Земли много, испокон веку строились кто как хотел. Я ведь сам царицынский, из Бекетовки.
— А почему он раньше назывался Царицын? В честь Екатерины Второй?
— Его назвали лет за двести до ее рождения, по имени речки Царицы, она как раз тут в Волгу впадает. А откуда речка такое имя получила, то никому не ведомо. Царственного в ней ничего нет, мелкая, ленивая, илистая…
«Такая же царица, как я принцесса», — усмехнулась про себя Тоня.
Она не отрываясь смотрела на окутанные зыбким ночным маревом кварталы мирно спящего большого города.
Откуда могла Тоня знать, что через несколько лет ей доведется увидеть Сталинград после страшного фашистского воздушного налета 23 августа 1942 года, в пугающем зареве пожаров, в затянувших полнеба багровых дымных тучах, с остовами выбросившихся на мели полусгоревших судов…
Вдоль бортов «Спартака» с журчанием струилась темная волжская водица, ласково подмигивали огоньки бакенов, ограждающих фарватер, а небо над головой вышито было сверкающим бисером звезд.