Александр Плотников – Суровые галсы (страница 1)
Суровые галсы
МОРЕ НЕ БАБЬЯ ДОЛЯ
Повесть
Глава первая
ЭКИПАЖ
За дощатой стенкой теплушки рванула бомба, поезд с треском и звоном остановился. Полусонные пассажирки ошалело вскакивали с широких нар.
— Девчонки, воздух! — ворвалась в теплушку перепуганная дневальная.
— Всем под откос! — хватая одежду, скомандовала старшина второй статьи Антонина Шестопал и первой выпрыгнула наружу. Заметив неподалеку от насыпи глубокую канаву, бросилась к ней, пластом свалилась в жидкую грязь на дне. Рядом падали другие. Совсем близко ахнул-ухнул новый взрыв. Жаркая упругая волна воздуха пронеслась над канавой, пронзительная боль резанула по ушным перепонкам.
«Неужто в нашу платформу угодило? — тоскливо подумала Антонина. — Вот тебе и перебрались с Волги на Азовское море…»
Кто-то дернул ее за ногу. Дневальная Дуня Гультяева во флотском бушлате, подпоясанном широким ремнем, на котором болталась кобура пистолета, разевала рот, но слов ее Антонина не слышала.
— Чего тебе? Все наши здесь? — спросила Антонина, но теперь дневальная не расслышала ее, только смотрела, выпучив глаза, и бессмысленно трясла головой.
Слух прорезался внезапно, словно кто-то вынул пробки из ушей.
— Поезд не уйдет без нас? — повторила свой вопрос Гультяева.
— Никуда он не денется, ежели уцелел. Проверь лучше, все ли наши тут.
— Все живы-здоровы. Я последней из теплушки прыгала. Только Анька сапог посеяла, на одной ноге сюда скакала, матюкалась пуще любого мужика.
— Ну ее. Где мы находимся?
— Возле Старощербиновской на каком-то разъезде встали.
Наступившую тишину растревожил протяжный гудок паровоза.
— Все в вагон! — распорядилась Шестопал, выбираясь из канавы. За ней, отряхиваясь на ходу, потянулись остальные. Эшелон стоял целехонький, на бронеплатформе возле спаренной установки нарочито громко переговаривались зенитчики. Антонина удивленно подумала о том, что не слышала пулеметных очередей. «Неужто проспали мужики?» Только ближе к середине состава возле насыпи дымилась свежая воронка.
Дуня Гультяева первой взобралась по лесенке на открытую платформу, где под грязным латаным брезентом был раскреплен их катерный тральщик.
— В двух местах борт осколками побило… — расстроенно сообщила дневальная, словно была виновата в том, что произошло.
— Большие пробоины? — спросила Шестопал.
— Тут, в машинном, доску проломило и еще в кубрике дыра.
— Полезай в люк, машину осмотри, — приказала ей Шестопал.
От концевой теплушки к ним торопился начальник эшелона капитан-лейтенант Чернышев, придерживая полы незастегнутой шинели.
— Старшина Шестопал, у вас все в порядке? Все целы? — выкрикнул он на ходу.
— Пронесло, товарищ командир отряда! — откликнулась Антонина. — Вот только катер малость повредило осколками!
— Разбираться будем в Ейске. Сейчас трогаемся! — заключил он, пробегая мимо.
С лязгом провернулись колеса, нервная дрожь прокатилась от головы к хвосту состава.
— Машина в порядке, Тоня, — выбираясь из-под чехла, сказала Гультяева. — А подарочек Гитлера — вот он, — протянула она командиру темный с голубоватой окалиной зазубренный осколок.
— Девчатам покажи и на память оставь. Тебя кто сменяет?
— В десять часов Нюра Помешкина.
— Похоже, дождь собирается. Брезент сильно порвало?
— Я дыру толем прикрыла, — улыбнулась довольная Дуня.
— Умница. Ну я в теплушку к нашим. Смотри тут в оба.
За пять суток дороги эшелон бомбили второй раз. Впервые, когда остановились на станции Котельниково. Уставшие от вагонного скрипа и тряски катерники высыпали из теплушек, чтобы размять ноги и сполоснуться у водопроводных колонок. Но вскоре заревели разом несколько паровозов: «Чую-ю беду-у-у!»
— Воздушная тревога! — прокаркало станционное радио. — Всем укрыться в бомбоубежище!
— Товарищи! Постойте, товарищи! — кричал, мечась между путями, пожилой человек в белом халате. — Помогите вынести раненых!
Неподалеку стоял подошедший следом санитарный поезд.
Шестопал с Помешкиной взвалили на брезентовые носилки здоровенного перебинтованного мужчину, под которым затрещало прелое полотно. Шагов через двести у тащившей передней Антонины стали выламываться руки.
— Да суньте меня под вагон, сестрички, — прохрипел беспомощный богатырь. — Пупы себе надорвете…
Но все-таки они дотащили раненого бойца до сырого бетонного подвала — бывшего овощехранилища.
А наверху началась страшная катавасия. Звонко тявкали наши зенитки, трещали пулеметы, жутко ухали бомбы, душераздирающе визжали самолетные сирены.
Когда «юнкерсов» отогнали и людей выпустили из бомбоубежища, девушки побежали к своему уцелевшему эшелону. Но то, что они увидели рядом, заставило их ужаснуться: валялись на боку и горели разбитые в щепки санитарные вагоны, а из-под обломков вытаскивали тела в измызганных белых халатах. Погиб почти весь медперсонал, зато большинство раненых удалось спасти…
— Ну, подружки, досыпать будем или как? — войдя в теплушку, громко спросила Шестопал.
— Какой, к черту, сон, — басовито ответила минер Анна Помешкина, дородная, плечистая по-мужски сибирячка, самая старшая по возрасту в экипаже катерного тральщика. — В канаве выспались.
— А я бы еще вздремнула минут шестьсот! — сладко зевнула пулеметчица Вера Чернова. — Какое, кстати, нынче число? Совсем счет дням потеряла.
— Ты про запас недели на две вперед выспалась, — хохотнула ее тезка, рулевая Вера Рухлова. — Нету на тебя парнишки шустрого! Двадцать шестое июня сегодня. Тысяча девятьсот сорок третьего года. Через два месяца с небольшим у меня юбилей! Двадцатый день рождения. Бывалоча, в крепдешиновом сарафанчике, в белых туфельках на высоком каблуке! И-эх!
— Туфельки твои мать давно на толкучку снесла, — насмешливо глянула на нее сидевшая на нижних нарах Помешкина. — У вас в Горьком, говорят, за телячий хвост пианину можно выменять.
— Ничего, заведу после войны работящего миленка, он меня как куклу разоденет!
— Зато ты его в одних подштанниках оставишь!
— Хватит лясы точить, — построжела Антонина. — Идите все сюда, будем район плавания изучать.
Она подсела к дощатому столу, вынула из планшетки крупномасштабную карту Азовского моря. Остальные члены экипажа сгрудились рядом.
Все девушки были одинаково коротко подстрижены и зачесывали волосы назад. Лишь у рыженькой остроносой Рухловой топорщился надо лбом кокетливый завиток. Матросские форменки с голубыми воротниками-гюйсами делали их еще больше похожими. Одна только Анна Помешкина выделялась среди других неженственными габаритами.
— Смотрите сюда, девчата, — ткнула ногтем в карту Антонина. — Базироваться мы будем на Ейск. Он стоит на западном берегу Ейского лимана. Командир отряда капитан-лейтенант Чернышев рассказывал, что мин на подходе к порту набросано, как клецок в супе. Тральных сил мало, потому нас там ждут не дождутся. Вот тут справа Таганрогский залив. Все его северное побережье с городами Таганрог и Мариуполь — пока под немцами. Залив тоже напичкан минами, и нашими и фашистскими. В западной части моря освобождены пока Ахтарский залив с базой Ахтари. Темрюк, Таманский и Керченский полуострова заняты противником. Но скоро фрицев попрут и оттуда…
— С нашей помощью, — пробасила над ее ухом Анна.
— А что? И с нашей тоже, — с вызовом глянула на нее Шестопал. — Если воевать как следует научимся. Пусть мы — малая песчинка, но из песчинок барханы собираются, а после целые города и даже государства засыпают. Читала небось древнюю историю.
— Я по истории одни неводы получала…
— Кончили базарить! — повысила голос Антонина. — Мы не на посиделках, а на тактическом занятии.
Она чувствовала себя не совсем уверенно в роли командира, так как была хоть и ненамного, но младше большинства своих подчиненных. В феврале только третий десяток разменяла. Вот только Чернова ее «догоняет». А Помешкиной уже под тридцать, мотористке Агнии Воловик двадцать четыре, старшей рулевой Тамаре Чесалиной пошел двадцать третий. А у нее за душой что? Два курса речного техникума да полтора года плавания матросом на колесном пароходе «Стриж». Правда, какого плавания: по узеньким шнурочкам-фарватерам промеж минных банок, под непрерывными налетами фашистской авиации. Разве забудешь тот страшный день в июле сорок второго возле Быковских хуторов…
Они спускались тогда вниз к Астрахани в паре с теплоходом «Александр Невский», который вез почти три сотни пассажиров. День выдался веселый, солнечный, река искрилась, словно усыпана была стекольным крошевом. Люди выбрались на палубу, ребятишки посбрасывали рубашонки, подставив спины горячим лучам. Не верилось даже, что где-то в среднем течении Волги идут жестокие, не на жизнь, а на смерть, бои. Но война скоро напомнила о себе.
Сначала услышали донесшийся с правого берега нарастающий гул. Потом в голубом небе показались темные силуэты-кресты самолетов.
— Ероплан, ероплан, посади меня в карман! — приплясывая на палубе, заголосили мальчишки.
И тут передняя машина свалилась на крыло, с ревом стала падать вниз. От ее фюзеляжа отделились черные капли.
— Ух-ррарах! — вздыбились впереди и сбоку водяные столбы.
Ощущение было такое, будто рвали на куски белый свет.
— «Невский» горит! — крикнул кто-то из команды «Стрижа».