Александр Плеханов – Военная контрразведка НКВД СССР. Тайный фронт войны 1941–1942 (страница 74)

В первые дни войны для населения Советского Союза каналом неофициальной информации было радиовещание Германии, передачи которого доходили даже до глубокого тыла и в самые отдаленные районы, становились досягаемыми для пропагандистских акций противника. Поэтому уже 25 июня 1941 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло постановление «О сдаче населением радиоприемных и передающих устройств», которым обязало в пятидневный срок сдать аппараты индивидуального и коллективного пользования в органы Наркомата связи. Учреждениям, предприятиям, радиоузлам, клубам, ленинским уголкам и общественным организациям разрешалось иметь радиоприемники исключительно для коллективного прослушивания в строго определенные часы. Настройка таких приемников фиксировалась на частоте московской радиостанции и аппараты опечатывались. Для лиц, не сдавших в установленный срок аппаратуру, Политбюро ЦК ВКП (б) установило уголовную ответственность «по закону военного времени». Народный комиссариат связи был обязан организовать прием от населения на временное хранение до окончания войны радиоприемников и радио-операционных устройств различных типов. Сдаче подлежали все радиоприемники и радиопередающие устройства всех типов как индивидуального, так и коллективного пользования[617].

Опираясь на возможности НКВД и НКГБ СССР, партийные органы на местах энергично повели изъятие радиосредств, находившихся в индивидуальном пользовании как в квартирах, так и в служебных кабинетах. К осени 1941 г. из пользования были изъяты не только индивидуальные, но и коллективные радиоприемники. К тому же в ряде областей около 16 % радиоузлов оказались неисправными, а остальные работали лишь по два-три часа в сутки. Из-за этого население Тамбовской, Пензенской, Рязанской, Горьковской и Вологодской областей лишились возможности слушать политическую информацию из Москвы. Некоторые обкомы ВКП (б) признали, что в первые месяцы войны партийно-политическая работа в прежних ее формах оказалась запущенной, а работать с населением новыми методами партийный аппарат не был готов. Официальная информация, особенно на первом этапе войны, страдала некоторым несоответствием между формой и содержанием. Тон их был вполне бодрым, и поэтому сообщение в конце абзаца о том, что оставлен такой-то город, всегда звучало неожиданно, застигало нас врасплох. Но войска отступали. Это обозначалось термином, в котором звучало что-то до странности деликатное: «потеснение» – «Противник потеснил наши войска на участке…». Или, в крайнем случае, отход: «Наши войска отошли на участке…»[618].

Утром 22 июня диктор говорил о потоплении английских судов, о бомбардировке немецкой авиацией шотландских городов, о войне в Сирии, но ни слова о нападении на наши села и города, об истекающих кровью и умирающих пограничных гарнизонах. Свое сообщение диктор закончил информацией о погоде, а далее… следовала утренняя гимнастика[619].

27 июня поступило сообщение Совинформбюро: «На всем участке от Перемышля и до Черного моря наши войска прочно удерживают госграницу»[620]. Но уже к исходу 25 июня части вермахта продвинулись на западе на 250 км, к 10 июля они находились уже на северо-западном направлении – на 500 км, на западном – на 600 км, на юго-западном – на 350 км от границы. Враг захватил Латвию, Литву, значительную часть Украины, Молдавии и Белоруссии[621].

В выступлении по радио 3 июля 1941 г. Сталин дважды в категоричной форме заявил, что лучшие дивизии врага уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражений и та же участь якобы постигла отборные части авиации противника. Лгал и А.С. Щербаков, выступая с докладом 29 сентября 1941 г. на собрании актива Московской организации ВКП (б) «О состоянии партийно-политической работы в Московской организации ВКП (б)»: «…Однако всюду и везде, куда вступают гитлеровские отряды, они находят пустые закрома, выжженные поля, опустевшие фабрично-заводские корпуса, из которых оборудование вывезено или уничтожено. Надо рассказывать трудящимся, что в тылу врага непрестанно ухудшается положение рабочих и крестьян, растет ненависть к фашизму как в самой Германии, так и особенно в оккупированных ею странах». Но Щербаков был прав, когда говорил, что «враги не ждут специальных собраний или бесед, они действуют более гибко, пуская провокационные слухи в очередях в магазинах, в трамвае или в поезде, в столовой или курилке, в беседе с глазу на глаз… Ведь не секрет, что кое-кто верит провокаторам, бредням и тому, что «фашисты бьют евреев и коммунистов, а русских не трогают»[622].

Население с большой осторожностью относилось к официальной информации. Например, в московском магазине на Большой Серпуховской улице пожилой мужчина говорил: «Не хочется слушать радио: каждый день сообщают, столько сбили самолетов и уничтожили танков. Это неправда. Если бы это было так, то немцы давно бы пешком ходили, а они еще сильны и пешком ходить не думают»[623].

Вскоре после сталинского выступления по радио 3 июля 1941 г. некоторые секретари ЦК и обкомов ВКП (б) начали требовать объявления решительной борьбы с «болтунами и шептунами». Так, в конце июля 1941 г. зам. наркома авиационной промышленности А.И. Кузнецов своим приказом категорически запретил ведение разговоров об ущербе и жертвах вражеских бомбардировок объектов наркомата. В других учреждениях не позволялось рассуждать о трудном положении в тылу, снабжении продуктами и товарами первой необходимости и, конечно, о положении на фронте[624]. Но, как говорится в народе: «Шила в мешке не утаишь», и население получало объективную информацию по различным источникам: от фронтовиков, раненых, лечившихся в госпиталях, командированных, отпускников и других лиц. Нельзя не учитывать того, что лживую информацию получили и те, кто завтра становился в строй защитников Родины.

Против недостоверной информации выступали многие представители интеллигенции. 12 июля 1942 г. по этому поводу высказался и писатель А.П. Довженко: «Что более всего раздражает меня в нашей войне – это пошлый, лакированный тон наших газетных статей. Если бы я был бойцом непосредственно с автоматом, я плевался бы, читая в течение такого длительного времени эту газетную бодренькую панегирическую окрошку или однообразные, бездарные серенькие очерки без единого намека на обобщение, на раскрытие силы и красоты героики. Это холодная, наглая бухгалтерия газетных паршивцев, которым, по сути говоря, в большей мере нет дела до того, что народ страдает, мучится, гибнет. Они не знают народа и не любят его… Я нигде не читал еще ни одной критической статьи ни о беспорядках, ни о дураках, а их хоть пруд пруди, о неумении эвакуировать, о неумении правильно ориентировать народ и т. п. Все наши недостатки, все болячки не разоблачаются, лакируются, и это раздражает наших бойцов и злит их, как бы честно и добросовестно ни относились они к войне»[625].

Такие самостоятельные суждения вразрез с официальным мнением не могли быть не замечены властью[626].

В первые месяцы войны все средства массовой информации постепенно перестраивают свою работу. Еще до создания Информбюро 22 июня 1941 г. в эфире появился первый военный выпуск последних известий. В нем на всю страну прозвучали призывы: «Наше дело правое, победа будет за нами!», «Все силы на защиту родной советской земли!», «Удесятерим трудовые усилия для помощи Красной армии!». В выпусках «Последних известий» передавались сообщения фронтовых корреспондентов и материалы из газет. Население жадно читало не только сводки с фронтов, но и репортажи фронтовых корреспондентов, публицистику, стихи замечательных писателей и поэтов А. Суркова, К. Симонова, М. Шолохова, Л. Леонова, А. Толстого, Б. Горбатова и др. В июле для действующей армии и тружеников тыла появились передачи «Письма с фронта и на фронт», «Слушай, фронт» и другие. В конце 1941 г. началось вещание на оккупированные немцами территории.

Несомненно, самыми информированными структурами советского госаппарата в начале войны были Третьи Управления НКО, НКВД и НКГБ. Именно они имели наиболее полное представление о положении на фронте и в прифронтовой полосе. Собираемые и обобщаемые советскими спецслужбами преимущественно негативные сведения, предназначенные для узкого круга партийных и советских руководителей, отражали реальное положение дел, что исключало возможность обмана, потому что были всеобъемлющими и давали возможность иметь четкое представление о происходивших событиях на различных фронтах и в тылу. Эти правдивые и своевременные сведения, направляемых в Центр, позволяли ГКО и Ставке перераспределять материальные и людские ресурсы, планировать дальнейшие стратегические операции. Но в первые недели войны военной контрразведке НКО, НКГБ и НКВД пришлось приложить немало усилий для выяснения истинного положения на фронте. Последствия отсутствия информации в штабах фронтов и армий были крайне тяжелыми. Наступивший в первые дни войны короткий, но очень болезненно воспринятый информационный вакуум кардинально повлиял на характер и дальнейшее ее развитие. И военной контрразведке пришлось приложить немало усилий для выяснения истинного положения на фронте, потому что на основе редких, отрывочных, а порой и противоречивых сведений, поступавших к ней, трудно было сделать определенные выводы о противнике. Порой приходилось исходить лишь из предположений и догадок.