Александр Плеханов – Военная контрразведка НКВД СССР. Тайный фронт войны 1941–1942 (страница 71)

13 марта 1942 г. ГКО постановлением № 1379 с «Об охране военного имущества Красной армии в военное время» указывал: «Исходя из того, что хищения и разбазаривание военного имущества подрывают военную мощь Союза Советских Социалистических Республик, люди, творящие эти злодеяния, должны быть рассматриваемы как враги народа…»[592], а, следовательно, и меры к ним должны применяться суровые. Поэтому в органах и войсках НКВД была развернута кампания, в ходе которой наряду с явными виновниками, наживавшимися в трудные для страны дни и думавшими только о себе, шедшими на злоупотребления и преступления вполне сознательно, были и люди, к которым применялись не вполне адекватные меры воздействия. Например, в Высшей школе войск НКВД пять водителей похитили пять комплектов обмундирования. Трое военнослужащих были приговорены военным трибуналом к ВМН, один – к 10 годам лишения свободы и еще один – к пяти годам лишения свободы. Красноармеец Суходольский (11-я Отдельная пограничная комендатура) за попытку продажи двух похищенных мешков сена 29 марта 1942 г. был приговорен к расстрелу[593].

Спецификой карательной политики в годы войны было то, что репрессированию подвергались не только военные преступники, но и их ближайшие родственники. В совместном приказе НКГБ, НКВД и прокуратуры СССР о порядке привлечения к ответственности изменников Родины и членов их семей от 28 июня 1941 г. указывалось, что членов семей изменников Родины, совершивших побег или перелет за границу, привлекать к ответственности согласно инструкции, объявленной приказом НКВД СССР от 10 декабря 1940 г., немедленно после установления путем расследования факта побега или перелета за границу. Из текста данного приказа, хотя он и отсылал к Постановлению ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 7 декабря 1940 г. «О привлечении к ответственности изменников Родины и членов их семей», усматривается, что членов семей изменников Родины привлекали к уголовной ответственности не в силу их виновности, а только в силу родственных отношений. И привлечение к ответственности осуществлялось, даже если члены семей не только не способствовали совершению конкретного факта измены, но и не знали о подготовке или совершении данного события. Разумеется, такая практика являлась грубым нарушением законности и впоследствии была осуждена.

На основе постановления ГКО от 24 июня 1942 г. членами семьи изменников Родине считались отец, мать, жена, сыновья, дочери, братья и сестры, если они жили совместно с изменниками Родины или находились на его иждивении к моменту совершения преступления или к моменту мобилизации в армию в связи с началом войны[594]. В соответствии с приказом ВГК № 270 от 16 августа 1941 г. подвергались репрессированию семьи дезертиров, как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину. Аресту и ссылке в отделенные места СССР на срок пять лет подлежали совершеннолетние члены семей военнослужащих и гражданских лиц, приговоренных судебными органами или Особым совещание при НКВД СССР к ВМН по ряду статей УК РСФСР[595].

Это означало наказание людей, не совершивших преступлений. Фактически оно имело негативные последствия. Члены семей вследствие круговой поруки обрекались на дополнительные лишения. Вот характерный документ от 26 октября 1941 г.: нач. ОО НКВД Западного фронта Белянов просил нач. УНКВД Рязанской области поставить вопрос перед местными органами власти о лишении льгот и пособий семьи Ерохина П.К., если таковыми они пользуются, потому что ОО Западного фронта за дезертирство и проявленную трусость он расстрелян во внесудебном порядке. 9 декабря 1941 г. Абакумов отдал следующее распоряжение: «Для НКВД Башкирской АССР. Бывший лейтенант РККА Решетников Сергей Андреевич, 1905 г. рождения, изменил Родине, сейчас служит в немецкой полиции г. Калуги… Установите семью изменника Родине Решетникова. Арестуйте»[596].

На наш взгляд, даже в условиях военного времени круговая порука вряд ли была оправданной мерой. Тем не менее она широко применялась.

Несколько иначе государство поступало по отношению к семьям «пропавших без вести». Так, сын батальонного комиссара М.Е. Дуванова Л.М. Дуванов вспоминал: «В сентябре 1941 г. пришло официальное известие, что отец «пропал без вести» в боях на границе. Конечно, в сталинском режиме было много пороков. Но в наше время, стремясь выслужиться перед новыми хозяевами… на все прошлое льют черную краску. Так, утверждают, что всех «пропавших без вести» объявили изменниками Родины, а семьи репрессировали. На примере нашей семьи видно, что это далеко не так. Мы пользовались всеми привилегиями и льготами, положенными семье погибшего фронтовика. Сразу же была назначена пенсия, выдано единовременное пособие и т. д.»[597].

Военная прокуратура и ОО НКВД наблюдали за тем, чтобы в частях и соединениях неукоснительно соблюдались требования воинских уставов Вооруженных Сил о взаимоотношениях начальников и подчиненных даже в чрезвычайных условиях войны. На практике было немало примеров того, как некоторые военачальники руководили частями и соединениями не только расстрелами, но и угрозой расстрела. Угрозы расстрела применялись даже командующими армиями, командирами корпусов, дивизий и полков. В письме Г.М. Маленкову командир 141-й сд так описывает порядок «взаимодействия» части высшего военного комсостава с подчиненными ему командирами: «…Командарм или его начальник штаба, или даже начальник оперативного отдела вызывает по телефону командира дивизии, его начальника штаба и кричит: «Сволочь, оболтус… твою мать… почему ваш полк не может взять деревню, сегодня приеду и расстреляю вас всех». Конечно, никто из них за полгода к нам не приезжал, по телефону расстреливали до пяти раз в день…»[598].

Зам. командующего Западным фронтом Г.Ф. Захаров, прибыв в легендарный 1-й кавалерийский корпус Белова, заявил: «Меня прислали сюда, чтобы я заставил выполнить задачу любыми средствами, и я заставлю вас ее выполнить, хотя бы мне пришлось для этого перестрелять половину вашего корпуса. Речь может идти лишь о том, как выполнить задачу, а не о том, что необходимо для ее выполнения». Он по очереди вызвал к телефону командиров полков и дивизий, атаковавших шоссе, и оскорбляя их самыми отборными ругательствами, кричал: «Не прорвешься сегодня через шоссе – расстреляю». Он приказал судить и немедленно расстрелять пять командиров, бойцы которых не смогли прорваться через шоссе[599].

Нетактичным поведением по отношению к подчиненным отличался Еременко. Член Военного совета армии Брянского фронта Ганенко писал о его поведении после приезда 19 сентября 1941 г. в штаб 13-й армии: «Не спросив ни о чем, начал упрекать Военный совет в трусости и предательстве Родины. На мои замечания, что бросать такие тяжелые обвинения не следует, Еременко бросился на меня с кулаками и несколько раз ударил по лицу, угрожая пистолетом. Я заявил – расстрелять он может, но унижать коммуниста и депутата Верховного Совета не имеет права. Тогда Еременко вынул маузер, но вмешательство Ефремова помешало ему произвести выстрел. После этого он стал угрожать расстрелом Ефремову. На протяжении всей этой безобразной сцены Еременко истерически выкрикивал ругательства. Несколько остыв, Еременко стал хвастать, что он якобы с одобрения Сталина избил несколько командиров корпусов, а одному разбил голову…»[600].

8 ноября 1941 г. генерал-майор К. Голубев жаловался Сталину на Жукова: «На второй день по приезде меня обещали расстрелять, на третий день отдать под суд, на четвертый день грозили расстрелом перед строем армии. В такой обстановке работать невозможно»[601].

Решающая роль в определении правового положения и карательной политики ведомства безопасности принадлежала И. Сталину, который не жалел своих, стремясь остановить врага любыми средствами. Люди с одними только винтовками вставали живым щитом на пути рвавшихся на Восток танков. Так, в начале июля стало известно, что в районе Кировограда в беспорядке отступила с фронта 223-я сд. Эта дивизия прибыла из Харькова к концу июля. Отправлять ее на фронт было нельзя, т. к. она не была подготовлена к боевым действиям: отсутствовала связь, не было гранат, а снарядов имелось 25 боекомплектов; командование дивизии не знало местности и обстановки; не было карт; не налажено взаимодействие с соседями. Как отмечал Г.К. Жуков, Сталин, горячась, «нередко требовал вводить в сражение все новые и новые части, не считаясь с тем, что некоторые соединения войск, вводимые в бой, только что мобилизованы и еще не успели получить необходимую боевую подготовку. Мы убеждали Сталина в том, что преждевременный ввод в сражение необученных и несколоченных частей приводит к излишними потерям. В таких случаях он сердился и говорил: «Нечего хныкать, на то и война…»[602].

Если Сталин не очень-то жалел своих, то в порыве раздражения не видел необходимости сохранять жизнь немцам. Так, 4 сентября 1941 г. он отдал приказание Жукову в духе 1930-х гг: «Вы военнопленных не очень-то жалейте. Опросите его с пристрастием и расстреляйте»[603].

И некоторые отцы-командиры и нач. не жалели не только солдат противника, а и своих, вводя в бой части и подразделения, необученные и недовооруженные, заранее обрекая их на смерть. Несложно доказать правоту данного утверждения. Достаточно обратиться к приказам того времени. Речь не идет о приказе № 270 1941 г. Он был необходим по отношению к военнослужащим, совершившим преступления. Но можно прямо назвать преступлением, когда в бой направлялось несколько бойцов с одной винтовкой, они не могли выполнить приказа и сознательно обрекались на смерть[604].