Александр «Писатель» Савицкий – Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II (страница 6)

– А сам процесс как построен? Вот привозят бойца… Понятно, в желтой зоне его стабилизировали, в красной, может быть, подмотали… Сколько там от Бахмута до вас, в принципе, его везли?

– Часа полтора-два от Бахмута до нас было. Ну сначала, конечно, ребят привозят или на буханке на какой-то, или еще на чем. Ребята выгружаются, а мы к товарищам все время подходили, спрашивали: «Чай, может вам, ребята, еще, может, что-то?» Очень еще запомнилось, когда с конторовскими кашниками… Я у них спросил: «Вам, может, чай? Вафельки?» Они говорят: «Вафельки не надо, давайте печенье в клеточку», – заржал Крокодил. – То есть всегда ребятам и сигареты, и еще что-то… Все, что было. У нас у самих немного было. Ну, что оставалось, все всегда ребятам давали, грубо говоря, последнее отдавали, – серьезно рассказывал Крокодил, и было видно, насколько для него являлось важным поддерживать бойцов.

– Потом идет приемка. Каждого человека мы описывали. Есть такие бланки. Там человечек нарисован, и ты метишь, где какое ранение там… Позывной записываешь, – стал перечислять он порядок оформления трехсотых. – После этого на приемку. Называлось «Перевязочное», короче. Там самое, грубо говоря, первое исследование. Там как раз магнитами и доставали осколки, которые неглубоко зашли. И что мне запомнилось, это то, что там, когда входишь в эту перевязочную, там было написано: «По фене не балакать, а то улетите нахер». А ребята не могли по фене не балакать. И материться им тоже было нельзя. Хотя очень хотелось иногда, – как ребенок пожал плечами Крокодил. – Кто совсем тяжелый, тот оставался. Их клали в палату. У нас вместе и МОшники, и музыканты были, как здесь. Музыкантов очень много было. Очень много кашников было.

– Ну, то есть все лежали в одной палате?

– Конечно, конечно.

– А были какие-то еще приколы? Типа про печенье в клеточку? – радовался я непосредственности этого пацана.

– Ну, могу рассказать про одного товарища. Он тоже кашник. Они в окопах, короче, стояли. И танк выехал. Ну, это пиздец! И, короче, он прям перед блиндажом ударил в землю. И тому осколками все лицо посекло. Не помню позывной, имени тем более не знаю. Но человек остался без глаз просто. И, конечно, он очень расстроен был. Я его пытался, как всех, подбодрить. И я ему сказал: «Да ладно, ты не расстраивайся. На гражданку приедешь, у тебя вообще все отлично и нормально будет. Вот прикинь, к тебе кто-то подойдет, короче, а ты ему скажешь, мне танк пытался ебальник набить. А, короче, не получилось, лопнул!» И он так обрадовался этому. И я рад был, что я, ну, не знаю, помог взбодрить человека.

– Вот ты тип! – уважительно вырвалось у меня, и в тот же момент я вспомнил, как сам мучался, размышляя, останусь ли я без глаз или нет.

– Музыканты говорили, что мы конченые. Ну, в хорошем плане. Потому что они-то, кто срок отбыть вот. А мы – за бесплатно.

– И ты два месяца пробыл в этом госпитале? А теперь тут?

– Да. Скоро домой уже. Но я отдохну немного и опять приеду.

– Удивил ты меня, Крокодил, конечно. А лет тебе сколько?

– Скоро восемнадцать будет.

– А ты выходил в город вообще там? Выходные были какие-то, отдых?

– Выходил разок, в самоволку, – тихо сказал Крокодил.

– То есть, там выходить нельзя было, а ты погулять, в кафе сходить вышел?

– Не в кафе, конечно. С товарищем ушел за продуктами. Думал напиться, но не стал.

– Я понял.

– Еще у меня там друг был. Ему пятьдесят четыре года было. У него шеврон прикольный был: «Пенсионные войска». А там чебурашка такой сидит. И я с ним в основном сидел на посту ночами. Много с ним разговаривали.

– О чем?

– Да просто, обо всем, – развел руками Крокодил. – Там не мужик, там терминатор, короче. Он столько войн прошел. И Афган, и Чечню. И в контору тоже попал.

– Он был в службе безопасности? Охранял этот госпиталь? Или раненый?

– В охране стоял. Музыкант. Это прям спец-спец! Очень много всего я от него узнал, – Крокодил искренне восхищался спецами, даже не представляя, что он сам и есть настоящий пионер-герой.

– Вот! – с гордостью показал он мне шеврон ЧВК. – Пацаны подарили. Сказали, что я тоже музыкант теперь.

– Так и есть, брат, – пожал я ему руку. – Так и есть…

– А потом я заболел. Легкие из меня просто выпали. Слег с бронхитом, потому что там погода, короче, пиздец. Когда мы, короче, припасы выгружали. Мало того, что там, блин, снегодождь какой-то непонятный, блин, с метелью. Еще по нам стреляли. И в итоге я с бронхитом слег. И не смог там никак вообще. И меня сюда перевели, на поправку… Но сложнее всего было, когда гражданских привозили, – поджал губы Крокодил.

– А в чем трудность?

– Трудность тут, скорее, моральная. Потому что военнослужащие – это в основном ребята, которые именно нацелены на то, чтобы служить, и они знают, на какие риски идут. С гражданскими – другая проблема. Они не хотят этой войны. Они, скажем так, не готовы к этому, – с грустью в голосе продолжил он. – У меня был случай, когда мы оперировали три дня женщину. Ей ногу оторвало и руку. У нее три ребенка осталось. Она три дня мучилась. У нее более двухсот пятидесяти осколков мы достали. И она точно не хотела войны. Она просто хотела жить, и в итоге получилось вот так.

– Выжила?

– Нет. Три дня промучилась, я говорю, и умерла, – разговорился Крокодил. – Был еще случай… Я не знаю, правильно ли я тогда поступил, но мне казалось, что это правильно. Я до сих пор об этом думаю. Я соврал человеку. Ко мне подошел молодой парень конторский: «Доктор, доктор, а что у меня с рукой будет?» У него пальцы все черные. Ну, там все, как бы, их…

– Не спасти?

– Да. И он меня спросил, есть ли шанс. И я сказал: «Есть». Ну, хотя я видел, что все.

– А рука правая или левая у него была?

– Обе. Обе руки, – посмотрел мне в глаза Крокодил, ища поддержки, что он поступил правильно. – Да ему лет двадцать было. И я соврал. Сказал, что все наладится, все будет хорошо. А через пару дней я помогал хирургу, когда ему пальцы ампутировали.

– Тяжелые истории. И как ты спасался вот от таких переживаний?

– Спасался? – не понял меня Крокодил.

– Как ты переживал все это?

– Да не то, чтобы я спасался, на самом деле. Ну, первое время, как приехал, конечно, тяжело было. Главное – оставаться всегда человеком. Вот это вот единственное. Будешь человеком, будет все хорошо.

– Ну, а в твоем понимании, что значит оставаться человеком? Какой в этом для тебя смысл?

– Даже будучи бойцом, будучи гражданским медиком, не надо воспринимать врага как чудовище. Относиться ко всем с уважением.

– Слушай, а пленных привозили туда лечить?

– Приходилось. Иначе бы они не дожили.

– Ну, понятно. И вот с ними там удавалось как-то общаться, или молча все это проходило?

– Да, удавалось. Но это не то, что разговоры были. Скорее так: «Да, да… Нет, нет…»

Крокодил замолчал, и я понял, что он устал от моих расспросов и такого большого обилия слов, которые ему пришлось сказать.

– Спасибо тебе! – еще раз пожал я ему руку. – Ты – настоящий музыкант.

– Да ладно… – улыбнулся он. – Но приятно. Вам спасибо.

Через пару недель мое лечение подошло к концу. Для окончательной поправки меня должны были перевезти на стадион, где мне предстояло пробыть какое-то время. Зрение постепенно восстанавливалось, и я уже отлично различал лица и мелкие детали. Особенно вблизи. Утром я зашел к Андрею Геннадиевичу попрощаться.

– Андрей Геннадьевич, я бы с удовольствием остался, но не могу. Я на передке больше пользы принесу. Можете меня выписать?

– Приказать я тебе, конечно, не могу… – с надеждой посмотрел он на меня. – Но был бы рад, если бы ты остался.

– Не могу… Только, если прикажут, но я бы сам не хотел тут до конца контракта сидеть, – надеясь на понимание, посмотрел я ему в глаза.

– Хорошо. Хозяин – барин, – пожал он мне руку. – Будешь в наших краях, всегда рад буду видеть.

Я простился с пацанами по палате, со своими больными, с Олей и Крокодилом и отбыл на следующую точку, «Стадион». Пробыл там еще три недели и, устав мазать раны бойцам зеленкой, пошел в нашу СБ, где стал проситься назад в разведку. Меня опять немного поуговаривали остаться медиком здесь или в госпитале, но я сказал, что меня ждут как медика на передке, а это важнее. Спорить со мной никто не стал, и после Нового года я выехал в направлении Бахмута.

5. Изер. 1.5. Оборона

Вернувшись, я решил отдохнуть и попросил Гурамыча подменить меня на должности командира.

– Хорошо, – ответил он с обычным своим выражением лица, по которому вообще ничего нельзя было понять.

– Ты как, брат?

– Нормально. Все думаю про Чернухана… Я же с ним с самого начала. Жалко его очень.

– Мне тоже, но… Он сам так решил.

– Да… – посмотрел он на меня. – Там перед нами домик этот зеленый. Хохлы там постоянно лазят… Как думаешь, что у них там?

– Хер знает. Пока приказа не было их трогать. Сидим тихо.

– Сидеть труднее всего.

– В общем, я пару часов посплю. Если что – буди, – пожал я ему руку и пошел спать в дальний угол дома, куда точно не должно было прилететь.

Я удобно устроился, забравшись в спальник, и наконец-то мог расслабить тело и ноги, которые давно гудели. Как только я выпрямился, то стал чувствовать, насколько я устал и как ноет каждая мышца моего тела. Мозг еще пытался думать и решать какие-то задачи, но усталость взяла свое, и я провалился в состояние анабиоза между небытием и реальностью.