Александр «Писатель» Савицкий – Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II (страница 5)

– Вот как? – ненадолго задумался он. – Это хорошо. Очень хорошо. Помощь мне сильно нужна.

– Я готов! – выпалил я.

– А зрение позволит?

– Давайте попробуем. Вы ничего не теряете. А я смотрю на пацанов и понимаю, что могу быть им полезен, пока я здесь. Да и мне поинтереснее будет. Могу взять на себя всех хирургических. Тех, кто тут, на первом этаже. Осмотр, обработка, перевязки…

– Хорошо! – кивнул он. – Вечером и начнем.

– Айда! – вырвалось у меня татарское слово.

– Айда, – улыбнулся Андрей Геннадиевич.

Вечером мы начали осмотр с первого этажа, где лежали пацаны с оторванными конечностями. Я размотал бинты и профессионально обработал культю. Пациент шел на поправку, и я не увидел у него осложнения. Рана хорошо заживала и не требовала дополнительного внимания. Андрей Геннадиевич внимательно смотрел на мою работу и молчал. После третьего пациента он кивнул.

– Все с тобой ясно. Считай, что ты в штате.

– Спасибо, – кивнул я и почувствовал себя совсем гражданским человеком, которому вернули профессию. – Не подведу.

– Давай, пару дней еще со мной походишь, если все будет хорошо, заберешь под себя первый этаж. Дам тебе пару помощников, и действуй.

Время потекло быстрее. С самого подъема я был занят работой, не забывая, конечно, о себе и своих глазах. Грамотно распределив время, я успевал осмотреть своих пациентов, с каждым из которых быстро познакомился, заполнить карты за Андрея Геннадьевича и в свободное время лечь под капельницу, которую мне ставила медсестра Оля. Она была местной и работала в этой больнице еще с мирных времен. До войны здесь была наркология, и Оля могла поставить капельницу даже в невидимую обычным зрением вену-нитку.

После капельницы я быстро ел и шел работать дальше. Белый халат привычно лег на плечи, и я, вернув себе статус доктора, с удовольствием носил его. Быстро восстановив свои навыки и знания по обработке хирургических ран и ампутаций, я выполнял роль врача, медбрата и где-то психолога с замполитом. Труднее всего было поддерживать ребят, которые потеряли конечности. Если это была одна нога, то я быстро объяснял им возможности современной медицины и расписывал все прелести высокотехнологичных протезов, которые им поставят за счет компании. Если у пациента не было обеих ног, приходилось рассказывать о плюсах и минусах жизни колясочников. Благо, в нашей стране были сервисы, позволявшие им не только качественно жить, но и полноценно участвовать в разных спортивных мероприятиях. Труднее было говорить с ребятами, потерявшими обе руки. Часто они впадали в депрессию или становились озлобленными. Мне приходилось быть терпеливым и не воспринимать их агрессию на свой счет. Я понимал, что это большое физическое и моральное испытание для них и их близких. Они нуждались в том, кто без осуждения будет слушать их боль и давать им выговориться. Я вспоминал себя, еще недавно представлявшего себя незрячим, и понимал, какие мучительные фантазии о будущем скрываются в их головах.

«По-хорошему, конечно, в каждой такой больнице должен быть психиатр с медикаментами, чтобы убрать тревогу и депрессию, а еще лучше, чтобы ему помогал грамотный психотерапевт, способный работать с их психологическими травмами», – мечтал я, понимая, что для этого нужно, чтобы произошло что-то сверхъестественное. Психотерапия в нашей стране, как и пятьдесят лет назад, считалась чем-то ненормальным и лишним. Хотя мозг – это такой же орган, который нуждается в уходе и лечении, как и все остальные органы.

Вечерами я корректировал списки, в которые вносил позывные, описывал ранение и вел динамику выздоровления. Как только пациент окончательно стабилизировался, его отправляли в Россию, в один из черноморских госпиталей, которые арендовал «Вагнер», или домой, если это был вэшник.

Периодически к нам приезжали волонтеры и привозили продукты и вкусняшки. Каждый боец получал дополнительную пайку чая, кофе, конфет и сигарет. Я делил все на равные части и на обходе отдавал передачу лично в руки каждому. Ребята радовались дополнительной халяве.

Вместе с нами работали добровольные помощники, которых набирали на трехмесячный контракт со всей России. Один из них с позывным Крокодил был закреплен за моим этажом и очень помогал мне. В его обязанности входила помощь Оле с перевязками и разные бытовые дела, которые он безропотно и спокойно выполнял. Крокодил был сбитым парнем с простым лицом и крепкими руками. Он не был многословен, но всегда охотно поддерживал разговор, если к нему обращались. При этом он не задавал никаких душных вопросов; если я, Оля или Андрей Геннадиевич его просили о чем-то, он молча кивал головой и делал. Не отказывал он в просьбах и пацанам: если был в силах выполнить их просьбу, то делал, а если не мог – медленно мотал головой и говорил «нет». Хладнокровный, как рептилия, в честь которой он получил позывной, и такой же, как она, молчаливый.

– Крокодил, а ты как вообще тут оказался? – решил я узнать подробности его волонтерства.

– Как? – будто сам не понимая, как это произошло, переспросил он. – Это нужно начать с самого начала… Я поехал добровольцем-волонтером от партии.

– Ты в партии состоишь? – удивился я. – Звучит, как в СССР: «Я тут по заданию партии!»

– Нет, не состою. Просто предложили поехать сюда. А я своими глазами захотел посмотреть, как оно и так далее.

– А почему именно тебе предложили? То есть ты входил в какую-то группу? Что это был за проект? – еще больше заинтересовался я.

– Меня одноклассник позвал. Он общался с человеком, который у нас глава штаба сейчас в Самаре. Этот глава штаба, он на пару лет нас постарше, то есть он был в одиннадцатом классе, а я в девятом. И мне просто резко позвонили и сказали, что есть возможность поехать в зону специальной военной операции волонтером, помогать ребятам нашим. Я согласился, – четко отрапортовал Крокодил.

– Вас как-то готовили? Или просто сказали, что завтра с вещами приходишь вот туда?

– Да. Мы в штаб самарский приехали, подписали контракт, что на добровольной основе едем. Нас застраховали как военнослужащих. И все. Билеты получили, инструкции, когда ехать. Это такой волонтерский десантский отряд.

– Круто! Даже не знал, что такое есть.

– Когда сюда попал, нас распределяли. Это был самый крупный выезд по Самаре, по всей России вообще, в принципе. И меня определили как медика… Я помогал в сорока четырех операциях… А на последний месяц уже сюда определили.

– У тебя образование медицинское? – недоверчиво осведомился я. – Почему тебя как медика-то определили?

– Образования у меня нет. Так решили, и я стал ассистентом хирурга. Кого-то на повара поставили, кого-то еще куда-то. Работали мы, короче, с музыкантами и десантниками.

– А кто был в отряде? О чем разговаривали, когда ехали? – стал я вспоминать свой приезд под Бахмут. – Удивительно, конечно, все это.

– Народ, который со мной был, волонтеры тоже. Просто разговаривали, болтали, ничего такого.

– То есть у вас, в принципе, там никакой подготовки не было? Вас просто привезли и сказали, что ты будешь поваром, ты будешь помощником хирурга и так далее? Кого куда поставили, тот тем и стал?

– Да, – кивнул Крокодил.

– И как тебе было то, что тебя раз – и поставили помощником хирурга в операционную?

– Нормально.

– То есть ты крови не боялся? Ты спокойно воспринял все? – еще больше удивился я, вспоминая, как много студентов-медиков теряли сознание на первых операциях.

– Я больше скажу, я в перерывах даже кушал. То есть, в принципе, с этим все нормально было. Мяса не боялся. Очень много ребят приходило. Операции бесконечно и ампутации… У меня позывной Крокодил. Мне его почему дали? Мне же его вагнера дали, потому что я ничего не боялся вообще. Конечности откусывать приходилось очень много, короче.

– Это где-то под Бахмутом госпиталь был?

– Здесь, в Луганске, госпиталь ветеранов Великой Отечественной войны. Мы были одни из первых… К нам привозили ребят. Мы одни из первых их встречали. Когда начался штурм, к нам за первые полчаса привезли пятьсот человек. Триста которые были. В основном это осколочные, короче, были.

– И как прошла твоя первая операция? Ну, помнишь ты ее? Не помнишь? – хотелось мне узнать подробности этой странной для меня истории. – Или какая операция тебе запомнилась?

– Операция, которая запомнилась, наверное, это когда меня ночью подняли, – оживился Крокодил. – Короче, пулевое 7,62 прошло. Разорвало печень, кишки… Снайпер попал. Оперировали, наверное, около двух с половиной часов. И полноценно вскрывали живот бойцу. Зашивали все это. Вот, наверное, эта вот операция мне очень запомнилась, – уже в свойственной ему спокойной манере стал объяснять мне Крокодил. – А так, рядовые операции – это все же осколочные. То есть доставать осколки. Меня, наверное, поразило то, что на приемке осколки достают магнитами. Такие большие магниты. И это больно. Это очень больно. Но бойцы терпели.

– Когда поток идет, не на качество больше работают медики, а на количество, потому что раненых очень много, – предположил я.

– Понятно, там надо побыстрее все это сделать.

– А непосредственно с хирургами как ты там познакомился? Что это были за люди? Какие они были? – проснулся во мне профессиональный интерес.

– Хирурги и вообще вся медбригада – десантники. А медсестры – девчонки с самого Луганска. То есть местные жители. Выполняли свою работу очень качественно и много бойцов поставили на ноги.