Александр «Писатель» Савицкий – Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I (страница 5)

– Мужики… Я, от лица всех сотрудников колонии, хочу поблагодарить вас за ваш выбор и ваше желание защищать Родину, – начал он немного официально. – А проще говоря… Простите нас, если кого обидели, вольно или невольно. В общем, такое дело. Если что, не поминайте недобрым словом.

Мы стояли напротив сотрудников в тени нашего храма и смотрели в глаза друг другу. Длилось это буквально несколько секунд. Молча, кивком поблагодарив друг друга, за понимание, мы почувствовали себя свободными людьми. То, что сделал контролер, было не по уставу, но очень по-человечески.

– Иван, а ты кого за себя оставишь? – спросил у меня отец Михаил.

– Да хотел вон Сашку… Так он тоже записался, – он молча улыбался, слушая, как я отчитываюсь за него. – Двое детей говорит. Хочет для них будущее подчистить.

– А второй Ваш помощник? Сережа.

– Так и тот тоже, записался. Есть человек один, я его подготовил.

– Ну, на все воля Божья. Разберемся как-то, – перекрестил нас батюшка и, попрощавшись, уехал.

Двадцать первого сентября, в день Рождества Богородицы, в четыре часа утра, мы поднялись и потянулись со своими баулами к шлюзу. У шлюза нас встречало все руководство колонии.

– Ну, что мужики… – начал хозяин зоны. – Благодарим вас за ваш выбор! Что не посрамили нашу колонию и добровольно пошли выполнять свой долг. Не подкачайте. Спасибо вам.

– И вам спасибо. Не поминайте лихом…

Вчера у храма и сегодня у шлюза я увидел всю суть православной души. Еще неделю назад мы были врагами, которые с огромным недоверием и затаенной ненавистью относились друг к другу. И вот прошло несколько дней, и наше решение пойти на войну убрало все наносное и лишнее. Сдуло и с нас, и с сотрудников все ненужное. Поставило нас всех в один ряд перед лицом смерти и опасности и очистило нас до состояния ближнего – подумал я, вспоминая притчу Иисуса о добром самаритянине.

В шлюз заехал автозак, и мы стали загружаться в него, в привычном режиме. Но даже окрики конвоиров были какие-то добрые и почти формальные:

– Фамилия?

– Иванов Иван Иванович. Статья такая-то, часть такая-то.

– Пошел!

– Фамилия?

– Ибрагимов Ибрагим Ибрагимович. Статья такая-то, часть такая-то.

– Пошел!

Все восемьдесят семь человек, которых отобрали представители ЧВК из нашей зоны, запихнули в две машины, и мы тронулись. Мне было все равно, что эти машины рассчитаны на меньшее количество человек. Нам было не привыкать. Мне, конечно, не хотелось получить увечья и остаться инвалидом, но смерти я на тот момент не боялся. Я уезжал на войну. От тоски, злости, стыда и своего прошлого. И наше особое положение чувствовалось даже в машине.

– Как дела, мужики? – спросил конвоиров кто-то из заключенных.

– Да, ничего, но подустали… – по-простому ответил один из них.

– А чего устали?

– Вторая ходка уже, а нам еще третью делать. Сейчас еще к нам с «копейки» машины присоединятся и поедем.

– И много нас уезжает? – не надеясь на ответ, спросил я.

– Тысяча сто девятнадцать человек с нашей ветки, – легко и по-доброму ответил конвоир. – Мордовия не подкачала.

– Курить можно? – ради прикола спросил мой сосед.

– Курите, чего уж там… – с грустью в голосе ответил старший конвоя.

– Чудны дела Твои, Господи!

Ехали мы долго. За это время, наверное, можно было бы долететь из Калининграда в Хабаровск. Не могу сказать, что в дороге мы спали… Так, кемарили, по-тихой.

Этап – это изматывающая дорога. «Не каждый военный так перенесет этап, как зеки», – думал я, закрыв глаза. Мы действительно привыкшие, но сил на разговоры не было. Да и вообще, заключенные со строгого словами разбрасываться не любят, поэтому мы чаще дремали.

Несмотря на пониженные дисциплинарные требования к нам со стороны конвоя, по дороге не произошло ни одного инцидента. Такого братства и единства я не встречал за все отсиженные годы. Обычно на этапе обязательно находилась какая-то чесотка, которая все портила и создавала проблемы. А сейчас мы ехали, сидя друг у друга на головах, понимая, что мы выше того, что нас волновало еще недавно. Мы ехали на войну. Мы ехали за новой жизнью. Мы знали, что многие, может быть, не вернутся, но не в этом было дело. Почти каждый ехал за чистой биографией, почти каждый ехал, чтобы обелить себя и своих родных. Чтобы они больше никогда не страдали. Не знали, что такое очереди для передачки и свиданки. Чтобы не знали, что такое стыд, когда говоришь родственникам о своем сыне, брате, или муже. Это придавало смысла и сил.

Выгрузились на военном аэродроме, на котором стояло два борта с включенными двигателями. Мы не попали в первую волну, и «самолеты, с серебристым крылом» взмыли в небо без нас. Мы остались ждать. Ждать для зека – это самое привычное состояние из всех, какие можно представить. Конечно, среди нас были нетерпеливые, но нетерпение было уже другим. Оно не тяготило. Оно было радостным.

– Далеко не расходитесь, – последовала скорее рекомендация, чем команда от конвоиров.

– Прикинь, Сашка?

– Что?

– Нас тут человек шестьсот взрослых преступников. В основном строгачи с тяжелыми статьями.

– Да… Раньше бы, если бы нас так привезли, тут бы рота уфсиновцев стояла в оцеплении по всему периметру, – оценил ситуацию Серега. – А тут пару человек всего на горизонте.

– Сечешь фишку? Нас тут толпа, а они нам просто: «Далеко не отходите».

Через несколько часов ожидания из мохнатых туч по очереди зашло на посадку два грузовых военных борта, и, пока они оперативно дозаправлялись, нас стали грузить в обширное брюхо этих кашалотов. «…И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи…», – с блаженной улыбкой вспомнил я приключения пророка. Нас, словно десантников из передачи моего детства «Служу Советскому Союзу!», стали закидывать наверх по трапу и рассаживать по креслам.

– Думают, мы сами не справимся, мужики? – кричал рядом бодрый мужик не из нашего лагеря. – А мы-то привыкшие.

– И не на такие этапы катались, – подхватил его выступление щуплого вида зек. Не успел он договорить фразу, как его схватил за баул и, как поролонового, забросил наверх по трапу молчаливый «вежливый человек» в форме.

– Давай быстрее! Следующий!

Нас по-быстрому закидали в самолеты, и борта стали выруливать на взлетку. Я с Сашкой и Серегой оказался на втором этаже и с удивлением оглядывался по сторонам.

– Смотри ты! Прямо как в Доминикану, на втором этаже. Эксклюзивные условия, братва. На войну в бизнес-классе! Серега, ты бывал в Доминикане? – с улыбкой спросил я.

– Это где такая зона? – озадаченно ответил он.

– Да неважно! Доминикана – это как Куба! Остров свободы! Все! Мы вырвались!

– Да. Еще утром был в зоне… А сейчас лечу, – пытаясь перекричать рев двигателей, сказал Сашка и нежно погладил ручки самолетного кресла, как будто проверяя его реальность. – Мы не проснемся обратно в зоне?

– Нет! – ущипнул я его. – Мы, конечно, еще в робе, но мы уже не зеки! Мы – братья по оружию! И воевать мы будем не хуже, а лучше всех! А почему? А потому что нам терять нечего, кроме своей жизни. Умный мужик, этот Пригожин!

– Шоколадку будете? – спросил Сашка, вытаскивая плитку из кармана.

– Как ты это делаешь?! – удивился я. – Где ты ее взял?

– Так… Завалялась, – спокойно ответил он, разламывая ее на три ровные части.

Мы, как три великовозрастных ребенка, сидели в ряд на сидениях в самолете, который нес нас в наше будущее, и жевали вкусный шоколад. Периодически я поглядывал на них, и мне становилось теплее. Что могло греть больше и лучше, чем два надежных человека, с которыми у меня были общие планы и ценности, общий взгляд на жизнь и наша вера. Это было состояние, которое не требовало слов. До подсидки у меня был знакомый, с которым, как и с ними, я был на одной волне. Бывало, он приезжал ко мне, я выходил, садился в его машину и закуривал. Он тоже закуривал, и мы молча курили в тишине, слушая радио. Докурив, мы так же молча жали друг другу руки. В конце он неизменно говорил одну и ту же фразу: «Хорошо посидели. Спасибо, Иван». Сашка открыл глаза и уставился на меня.

– Ты чего лыбишься, Иван?

– Радостно мне. Душа ликует!

– На войну же едем?

– По сравнению с моей прошлой жизнью… По сравнению с тем, что я натворил… Война – это праздник. Освобождение!

– Забыл тебя спросить. Хотел все, да забыл… Ты матери-то сказал?

– Грешен. Соврал… Вернее, недоговорил, – посмотрел я ему в глаза. – Понимаешь… Соврал, но не совсем. Сказал матери, что отправляют на исправительно-трудовые работы. Окопы копать, в Луганск.

– Поверила?

– Спросила: «Точно не на войну?» А я ей: «Мам, да кто нас там на войну-то пустит?» Она говорит, что в интернете видела. А я ей: «Да что ты веришь кому-то?! В интернете все что угодно напишут! Зеков пустят на войну?! Ты слышала закон такой?» Она говорит: «Нет». «Ну и все!» Брату тоже по ушам проехать хотел, но брат меня сразу спалил и сказал: «Ты походу на войну!». Спросил: «К вам Пригожин приезжал?». Я говорю: «Нет». В общем, спорить он со мной не стал, но я так понял, что он мне не поверил.

– А я своим сказал, как есть. Чтобы уж знали, если что…

Тюрьма давно научила меня, что нужно отсекать вещи, которые могут мне навредить. Казалось бы, чем может навредить общение с близкими и друзьями? Когда ты привязан к кому-то, то попадаешь на крючок этих переживаний. И знаешь, если ты не позвонишь вовремя, то мама будет сильно переживать там, дома. А в тюрьме с тобой может случиться все, что угодно. Поэтому я давно стал отучать родных от регулярных звонков и постоянного общения. Потому что в тюрьме нет ничего опаснее того, что может тебя сломать. А что сильнее привязанности к близким?