Александр «Писатель» Савицкий – Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I (страница 4)

Большая часть заключенных засмеялась. Пригожин был дипломатом и понимал, с каким контингентом имеет дело. Шутка была пошлой, но понятной для большинства мужиков, и немного сняла напряжение.

– Кто нам нужен? Конечно, вы все молодцы. Нужны все, но идеальный кандидат для нас это… Илья Муромец со строгого режима, судимый не в первый раз.

Я оглянулся на своих семейников и быстро прикинул, что мы подходим. Хоть Серега и был меня старше, но легко мог бы уделать любого тридцатилетнего. Пригожин, тем временем, перечислял необходимые достоинства для кандидатов, понимая, что на строгом много возрастных заключенных:

– Это двадцать пять – сорок пять лет от роду. Крепкий, уверенный в себе зек, отсидевший от десяти, до пятнашки и более. Желательно не раз за убийство, тяжкие телесные, разбой и грабеж. Если администрацию или ментов отпиздил, то тем более! – подлил он елея в арестантские души, натерпевшиеся за годы заключения.

– Нам нужны ваши криминальные таланты! Я сам отсидел десятку, прежде чем стать героем России… Благодаря своим талантам, которые мне очень помогают в жизни. Уверен, что у каждого из вас их намного больше! Теперь – кого мы не берем. Не берем никакие виды опущенных, чтобы вам было уютно воевать в вашем коллективе. Мы чтим и соблюдаем все понятия. Не берем маньяков и насильников, если это не явная подстава. И к наркотической статье 228 относимся с осторожностью.

Говорил он еще минут десять. И, хотя использовал витиеватые матерные обороты, направлены они были в души и умы заключенных. Это был и современный Степан Разин, который обращался к вольным казакам, призывая их в поход, и товарищ Сталин, который в минуту опасности для страны, неожиданно, вместо привычного «товарищи», обратился к народу: «Братия и сестры»! Евгений Викторович был наш. Он знал, что нужно заключенным и понимал, что мы хотим услышать. С первых же его слов стало ясно, что он глубоко в теме тюремной жизни и войны. Заключенного, который только и выживает за счет интуиции и умения распознавать фраеров и прочих фуфлыжников, трудно обмануть. Пригожин не просто вызывал доверие, он заряжал своей непоколебимой уверенностью в правильности выбранного пути. Он не агитировал, не обещал золотые горы, не ссал в уши, он говорил правду: «…Да, вы можете погибнуть. А может, навсегда обелите свое прошлое и создадите будущее для себя и своих детей. Можете перестать винить себя и опускать глаза перед родными и близкими. Вы можете вернуть доброе имя и уважение к себе, независимо от предыдущих грехов и вашего положения. Вы можете применить свою отвагу, дерзость и агрессивность в нужном русле…».

Он давал нам право быть мужчинами, отстаивающими свою честь и свободу с оружием в руках. А кому это важно – заработать денег и получить награды. Он стоял от нас в пяти метрах и был уверен в себе на тысячу процентов.

– Вопросы есть? – оглядел он нас, глядя в глаза.

– А нас на пушечное мясо не кинут? – выкрикнул кто-то чуть правее от меня.

– Как только вы подпишите контракт с ЧВК «Вагнер», вы станете полноценными, свободными сотрудниками и ничем не будете отличаться от всех остальных. Вы будете выполнять точно такие же функции, как и те, кто пришел с воли. К вам будут относиться точно так же. Без привилегий и поблажек. Вы будете воевать среди моих ребят, которыми я дорожу, – он говорил, не отводя глаз, встречаясь с каждым из нас глазами. – Ответил? – толпа одобрительно загудела.

Ответив еще на несколько вопросов, Пригожин оглядел наши ряды.

– Ну, все. Мне пора. У меня впереди еще пять зон, кроме вашей. Рад буду видеть вас в рядах нашей компании. Ну а те, кто выберет не ехать… Это тоже понятно. Жизнь – одна. В зоне оно спокойнее и сытнее, – подбросил он напоследок дров в топку мужского и пацанского. – А тех, у кого есть настоящие яйца, мои ребята будут ждать там, – указал он на здание штаба.

Дождавшись пока за минивэном Пригожина закроются ворота, мы пошли записываться. К штабу выстроилась длинная очередь, но мне было уже все равно. Я готов был ждать тут до утра. И Саня, и Серега были со мной. До этого, конечно, я думал, что кто-то из них останется, чтобы смотреть за храмом, но посмотрев им в глаза, я понял, что разговаривать бесполезно. У каждого из них были дети и свои представления о Родине и чести. Они знали вес слов и разговаривать тут было не о чем. Запись для меня и моих близких прошла быстро. Я вошел в комнату и с порога заявил сидевшему за столом сотруднику ЧВК «Вагнер»: «Я из секретного списка. Вы посмотрите там у себя». Он с интересом посмотрел на меня, порылся в своих бумагах и кивнул головой.

– Тебе семь месяцев осталось? – я кивнул. – И для чего ты едешь? Смысл?

– У меня дед возглавлял подразделение НКВД по борьбе с незаконными формированиями на Западной Украине и погиб там в 1955 году. Похоронен там же. Хотелось бы его оттуда забрать, – чтобы долго ничего не объяснять, быстро выпалил я.

– Вопросов нет. Ты с нами, – он коротко и крепко сжал мне руку.

Вечерняя проверка в лагере начиналась в шесть вечера, и до ее начала записались еще не все желающие. Случилось еще одно чудо, и проверку перенесли. В итоге записалось нас сто восемьдесят семь человек из всей зоны, сто из которых забраковали. Хотя на тот момент меня это совсем не интересовало. Я был очень окрылен тем, что ехал на святую войну и мог обелить свою биографию. Я чувствовал себя разбойником, которого в последний момент помиловал Иисус: «…Мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю…».

С этого дня режим для нас остался в прошлом. И отношение к нам и вся ситуация в лагере поменялись. Лагерь как будто разделился на две части. Были «мы» и все остальные. Нас поселили на облегченке, предварительно выселив оттуда всех, кто там проживал. Хозяин зоны мог отдать под нас любой другой барак, но нам отдали именно этот. Облегченка – это барак облегченного режима, в котором, во-первых, кровати-шконари в один ярус; во-вторых, там два телевизора! И свое помещение для приема пищи. И, в-третьих, нас полностью освободили от любых видов работ. Делай, что хочешь. Хочешь лежи, хочешь ешь. Но главное, что поменялось, это отношение к нам администрации и сотрудников. Они стали разговаривать не на «Вы», конечно, но с теплотой и уважением. Мы как будто превратились в людей, которые больше не были преступниками.

Все занимались чем-то своим, физически и духовно готовясь к отправке. А у меня был храм. На следующий день меня вызвали в оперчасть, и я, немного волнуясь, пришел туда в назначенное время.

– Может, останешься, Иван? Кто же за храмом будет смотреть? – с ходу попытались меня уговорить оперуполномоченные.

– Там останется человек, – быстро ответил я, чтобы пресечь дальнейшие уговоры. – Можете меня даже не уговаривать. Я еду на войну!

– Мы, конечно, понимаем, что ты уже мысленно уехал, но, как говорил товарищ Сталин: «Попитка, не питка», – улыбнулся капитан.

– Может, и вы с нами? – вдруг обнаглел я, решив, что тоже могу их агитировать.

– Спасибо за приглашение. Мы подумаем, – просто ответил он и сразу же добавил. – Ладно, давай, иди, готовь своего человека. Пусть придет познакомиться.

– Хорошо… – поднялся я со стула и надел кепку. – Вопрос есть.

– Говори.

– Нам бы службу провести. Перед отъездом. И братья мусульмане тоже просят муллу пригласить, внеурочно.

– Дело понятное. Позвоним им. Удачи тебе, Иван.

– Спасибо. И вам всего хорошего, – попрощался я и вышел.

Пока мы собирались в дорогу, нам готовили документы. За три дня сотрудникам было необходимо подготовить и оформить огромное количество бумаг. На третий день к нам приехал отец Михаил, и мы провели очень душевную службу, на которой были не только заключенные, но и сотрудники. То ли от эйфории, то ли от торжественности момента, мне казалось, что голоса наши звучат более искренне и ярко. Я смотрел по сторонам и видел в каждом из заключенных, стоявших на службе в храме, Опту. Раскаявшегося главаря разбойников из Козельска, принявшего монашеский постриг и заложившего фундамент Оптиной Пустыни. Слова молитвы Оптинских старцев часто поддерживали и направляли нас в начале дня: «Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей Святой. На всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твердым убеждением, что на все Святая воля Твоя. Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобой. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого, не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Аминь».

После службы мы вышли все вместе с батюшкой на нашу аллею, которую заложили в честь «Воинов, павших за Отечество», и еще раз получили от него благословение. Дождавшись, когда все выйдут из храма, один из контролеров, сделал шаг вперед и попросил слово. Мужики молчали, ожидая, что он скажет.