Александр «Писатель» Савицкий – Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I (страница 1)

Константин «Констебль» Луговой, Александр «Писатель» Савицкий

Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I

Посвящается всем воинам, защищавшим свои принципы и Родину, независимо от национальности, вероисповедания и социального положения…

«…Здесь никто не ищет смерти,

Нужно,

вперед идти!

Братья, сестры, чур я первый,

Раз, всех нас,

не спасти.

Кто шагов наших усталых,

Ждать будет,

у окна?

Пусть запомнят, как нас звали.

Все,

наши имена.

Наши имена…»

1. Сапалер. 1.0. «И откроют врата для нас…»

«Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам».

Это было самое счастливое время суток – время, которое я мог проводить в храме, внутри стен, защищающих меня от внешнего мира, среди икон с ликами Богородицы, Господа, Апостолов и святых. Наш храм был райским уголком в пустыне. Шесть соток обработанных руками заключенных земли с грядками клубники, кустарниками смородины, крыжовника и малины, огороженные фруктовыми деревьями, надежно прятали храм от внешнего мира. В зоне не должно быть никакой растительности, но хозяин разрешил посадить и вырастить деревья и ягоды. Вопреки суровым условиям, земля ожила и заплодоносила. Все, что касалось вопросов веры и содержания храма, находило отклик у администрации и среди заключенных, независимо от степени их сопротивления режиму. Рядом мы разбили маленький парк в память о российских воинах, погибших в бесконечных войнах, защищая нашу необъятную Родину. Сегодня в этом уголке уютной благодати, обволакивающей и согревающей душу, я готовился к проведению вечерней службы и параллельно наслаждался запахом горящих свечей, ладана и дерева, из которого было построено здание.

С верой в сердце было проще тянуть срок. А срок у меня, как и у большинства находящихся в нашей колонии строгого режима, был не маленьким. «…И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла…» – вспомнил я место из «Бытия».

По договоренности с администрацией колонии я работал полдня, а остальное время – грузился за храм. После освобождения предыдущего старосты от его должности, мужики уговорили меня взять на себя это непростое служение общему делу. От должности, как положено, я отказался, а порадеть за общее посчитал для себя честью. Вспоминая, как согласился на это, я улыбнулся.

Дел было много. Постоянно не хватало свечей и утвари. Нужно было все это затаскивать правдами и неправдами с воли. В последнее время часть свечей мы наловчились отливать сами. Такое большое количество свечей, которое необходимо для службы, затянуть было сложно. Нужно было много ходить, спрашивать разрешения и сталкиваться с лимитами.

Что-то привозил Отец Михаил – настоятель нашего храма. Но это было ни о чем. Он приносил в сумках столько, сколько мог поднять в двух руках. А мужикам что? Каждому надо свечку поставить! А то и не одну. Пришлось установить ограничения – не больше трех свечей в одни руки: Иисусу, Богородице и за упокой. В принципе, для истинно верующего человека этого достаточно. Но им постоянно хотелось поставить еще одну: любимому святому или в честь праздника. Я вздохнул, наблюдая, как красиво трепещется пламя одинокой свечи, которую я зажег перед ликом Господа. Приходилось еще решать вопросы человеческие. Разговаривать с мужиками – прихожанами храма, которые нуждались в поддержке и наставлении. Нужно было, в конце концов, просто содержать храм и территорию в чистоте и порядке. Спасибо добрым людям, которые помогли нам затянуть с воли пылесос и другие полезные вещи. Храм – это целое хозяйство, и он требовал нашего ежедневного участия.

Закончив дела внутри, я присел на лавочку у входа и стал любоваться яркими лучами солнца, которые пробивались через низкие ватные тучи, плывущие над Мордовией. Разглядывая косые сполохи живого огня, я в очередной раз стал размышлять о неизбежности и закономерности происходящего со мной. Больше двенадцати лет находясь в тюрьме и зоне, пообщавшись за это время с тысячами заключенных, я убедился, что все, кто находились здесь, были не случайными невинными жертвами, а людьми, всю свою жизнь, изо дня в день, неизбежно шедшими к такому финалу. Порой я спорил на эту тему со своими семейниками, отстаивая простую мысль: «В зоне не бывает случайных людей!»

В эти спокойные минуты я размышлял о вечном, и, по своему обыкновению, перескакивал с мысли на мысль. В голове всплыли старые семейные фотографии с лицами моих предков, которые заботливо хранились моими родителями в пыльных семейных альбомах. Я стал вспоминать историю своей фамилии и почувствовал легкую, теплую грусть. Корнями моя родословная уходила к кубанским казакам, но родился и вырос я в Москве, в Орехово-Борисово. В семье моей было много высокопоставленных военных и чиновников, верой и правдой служащих Государству Российскому и его народу. К сожалению, мой отроческий возраст совпал с развалом СССР и девяностыми. И поскольку кругом была сплошная ореховская братва, я, вместе со старшим братом, поплыл по течению, хватаясь за криминальные понятия о долге и чести, как за соломинку в мире хаоса и общей неразберихи. Погружаясь в эту жизнь, борясь за существование и свой кусок пирога, мне приходилось принимать решения, которые причиняли вред людям и были мне не по душе. Старшего брата, когда мне было шестнадцать лет, убили в бандитской разборке, а я решил пойти в армию и скрыться там от самого себя и навалившихся проблем с родными и милицией. В 1996 году, к радости моих родных, особенно мамы, я попал в славные пограничные войска. Отслужив там два года, я окончательно понял, что армия это мое, и решил после окончания службы вернуться домой и поступить в Московский Институт Пограничных Войск. В то время, пограничники были отдельным родом войск и подчинялись лично Президенту. Последний год службы пролетели незаметно. Офицеры видели, что мне нравится порядок и структура военной службы, и поручали мне военно-патриотическое воспитание молодого пополнения, чем я с удовольствием и занимался. Мне нравилось помогать молодым постигать азы воинской службы. Послушав напутственные речи отцов-командиров, и трижды проигнорировав их предложение остаться служить дальше, я дембельнулся и вновь оказался среди привычного окружения. Выбирая между службой в силовых ведомствах и благородными жуликами, я вновь взялся за старое и достаточно быстро получил несколько колото-ножевых ранений в область груди и сердца…

Пока врачи боролись за мою молодую жизнь, проводя сложную четырехчасовую операцию, я был далеко. В безликом холодном и сером месте. Ужас отчаяния и ощущение полной внутренней изоляции от всего живого наполнили меня: какие-то серые и бездушные существа волокли мое тело и сознание все дальше и дальше, к чему-то пустому и бессмысленному. Люди по ошибке думают, что противоположностью любви является ненависть. Но это не так. Ненависть – это очень сильное чувство. Противоположностью любви является безразличие и отсутствие интереса. Духовная смерть во сто крат хуже смерти физической. В этом сером городе я на несколько минут соприкоснулся с этой всепоглощающей пустотой и очень сильно испугался. Но явился свет, я очнулся и пришел в себя. Придя в сознание, я постарался вытравить из своих воспоминаний этот неприятный момент, и списал эти видения на недостаток кислорода и действие обезболивающих средств. Но совсем забыть это состояние не получилось, и периодически оно накрывало меня с головой, пытаясь утащить «…во тьму внешнюю…».

После операции меня специально зашили простым, не классическим швом, чтобы было проще расшивать в морге, но, к удивлению всех присутствующих врачей, я выжил. Для консилиума врачей это стало необъяснимым феноменом, а для меня вторым шансом понять, что я не хочу возращения в серый город.

Дальше была тюрьма, где я просидел до суда три года. У меня было много времени и пытливый ум. Эти два фактора позволили мне продолжать искать то, что я пытался обнаружить с самого детства – четкий и понятный закон, которому необходимо следовать в этой жизни, чтобы чувствовать себя счастливым. Криминальные понятия и арестантский уклад хоть и помогали структурировать этот хаос, но отвечали только на поверхностные вопросы повседневной жизни и выживания в этом мире. А мне хотелось чего-то более понятного, простого и одновременно глубокого, и универсального. Каждый день, просыпаясь и осознавая, что «Я – есмь», я тут же думал: «Я не просто «есмь», «я есмь» в тюрьме!» Все, что меня окружало – было тюрьмой! А тюрьма – это такое место, где необходимо помогать друг другу. Если там не будешь участвовать в важных мероприятиях, то можешь не выжить. Тебя жизнь выкинет за обочину, и будет еще хуже. «…Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби…» – мне нравилась эта цитата из Евангелия от Матфея, которая всякий раз всплывала в моей голове в минуты напряженных отношений в тюрьме и на зоне. И, конечно, я участвовал тут в том, что укладывалось в мои представления о правильной жизни. Тем более, что достаточно быстро мужики начали просить, чтобы я помогал им, поскольку у меня самого жить получалось неплохо. Издревле так повелось, что в тюрьме того, кто умеет жить, грузят дополнительной ответственностью за других мужиков. Здесь я не просто плыл по течению, а именно активно жил тюремной жизнью.