Александр Пересвет – Русские до истории (страница 22)
И точно так же сходившиеся по тем или иным причинам вместе племена вскоре становились одним народом, несмотря на разные генетические маркёры.
Так вот. Где-то на этом временном отрезке – 20–8 тысяч лет назад – люди, судя по всему, и приобрели каким-то образом современную языковую мозаику. Не считая, конечно, архаичных языков типа койсанских или аборигенных в Австралии.
Кстати, благодаря аборигенам у нас имеется информация, способная привести к некоторым интересным выводам о генезисе человеческих языков…
Как это произошло? Ну, генезис языков?
Тут надо сразу определиться: никакого единого языка, который затем распадался бы на фракции, ставшие нынешними языками, скорее всего, никогда не было. Если не считать, конечно, таковым язык рода или племени, в котором появился на свет наш самый первый перводедушка с признаками гаплогруппы А.
Однако понятно, что даже этот предположительный «протоязык» менялся в зависимости от природы, климата, животных и растений. Словом, от новых условий, в которые попадали наши предки сперва в миграциях по Африке, а затем и по планете. Конечно, легендарный наш первый Адам какие-то звуки издавал. Насколько они были похожи на речь, на язык – для тех времён, когда он жил, вопрос открытый. А вот его потомство стало расходиться так радикально и на такие огромные расстояния, что, конечно же, в новом месте дислокации должно было понятийный аппарат изобретать фактически заново.
Ну, условно говоря, жил наш древний «филолог» в местности, где видел только кактусы и тушканчиков, а потом его занесло в саванну с баобабами и слонами. Нужно для них новые понятия изобретать? Ну, разумеется! А другой род в это самое время по берегу моря пошёл. И на всяких рачков-моллюсков десятки понятий нашёл, а вот слонов с леопардами даже не видел. И остались у него пробелы в лингвистической подготовке.
И в этом смысле можно только посочувствовать лингвистам, особенно палеопрофиля, – из тех, которые не просто шарлатаны. Восстановить первоязык у них вряд ли получится. Этого единого праязыка, как сказано, возможно, и не было вовсе. Особенно если принять гипотезу, что язык человечества зарождался сразу в нескольких центрах. А скорее всего, так и было: разные первобытные стада эректусов переходили от обезьяньих звуков к человеческим словам в разных местах и в разных природных условиях.
А потом, через сотни тысяч (!) лет, до них добирались сапиенсы. И наверняка успевали набраться каких-нибудь понятий, прежде чем закусить дальними родичами. И в разных местах эти понятия звучали по-разному.
Скажем, когда девушки сапиенсов в пещерах у ближневосточных неандертальцев их деток вынашивали, должны они перенять от тех определённый понятийный аппарат? Разумеется. По крайней мере в той его части, где у сапиенсов не было своих терминологических аналогов. Например, «обработка камня», «скол», «кремниевая основа» и т. д.
Тем не менее языковые семьи сегодня есть, и мы их наблюдаем. И даже подчас путаем с этносами. Как, например, славянскую языковую семью идентифицируют с некими мифическими славянами как народом, некогда якобы бывшим. Не будем пока останавливаться на том, что это так же смешно, как представители трипольской культуры, будто бы общавшиеся по-украински. Зададимся вопросом: но раз славянские народы говорят на славянских языках – значит, был они некогда единым народом?
Вовсе не обязательно. Сегодня в России на славянском русском языке говорят татары, ногайцы, коми, мои любимые эрзя с мокшею. И масса других народов. Значит ли это, что они возникли из одного народа? Нет, их объединяет только общий язык. (На самом деле – не только, но в рамках затронутого сектора темы это нам непринципиально.) Точно так же в славянскую языковую семью входили народы, посторонние даже с точки зрения рассматриваемой здесь эволюционной генетики. Например, куча фракийских и ещё неизвестно каких народов, ассимилированных славяноязычными интервентами на Балканах в ходе эпических этноцидных войн V–VII веков. А тот же будущий «славянский» язык был занесён на будущую Русскую равнину ираноязычными, как их корректно называть, кочевниками – скифами или киммерийцами, или же и теми и другими, покорившими белогрудовскую культуру и породившими вместе с нею чернолесскую. Недаром столько похожего в нынешнем русском и санскрите из Индии – куда, в свою очередь, мигрировали, разделившись на два потока, в Индию и Иран, представители синташтинско-андроновского культурного кода с Южного Урала. Вот они и были носителями праязыка, одну из потомственных форм которого позже назовут славянским. Но тогда он, конечно, никаким славянским не был, как не было ещё славянских народов…
Так вот к чему это я. К тому, что никакого единого языка у человечества изначально могло не быть вообще. Но затем, по мере всё более увеличивающейся численности человечества и, соответственно, учащающихся контактов, и стали возникать языковые семьи на базе предложенной русским этнографом С.П. Толстовым картины.
В целом концепция этого учёного о «первобытной языковой непрерывности» представляется надуманной, кабинетной: с чего бы языкам образовываться в зонах контактов, а не в зонах некоего «лексического ядра»? Ведь при любой непрерывности должна существовать некая ядерная лексика. А во-вторых, кто сказал, что контакты между первобытными группами охотников были столь частыми и интенсивными, что у них возникала необходимость заучивать чужой лексикон?
Вон народишко и посреди Нью-Йорка, на Брайтон-Бич, не весь по-английски говорит, а частью не говорит вообще, обходясь своим брайтонским диалектом. Нью-Йорк! Агломерация на тридцать, что ли, миллионов человек, которая столь мощна, что достаточно уронить на неё содержимое одной ракеты «Сармат», чтобы вернуть США во времена их отцов-основателей. И то люди далеко не хором перенимают основной язык своей новой родины!
А тут изолированные группы охотников, которые к тому же боятся друг друга на уровне инстинкта, ещё эректусами заложенного, – они, что ли, будут рваться к взаимному обмену понятиями? Если и да, то как ныне каждый в России и в Германии знает небольшую часть чужой лексики: «Хенде хох» и «Рус, сдавайса»…
Не назвать ли это «современной лексической непрерывностью»?
Но в то же время глубоко верной кажется мысль именно не распада, а концентрации тех или иных групп языков вокруг неких крупных человеческих сообществ. Причём, что интересно, одно другого совершенно не исключает. Мы видим то же самое развитие на примерах этногенеза. Человечество не возникло из одного какого-то народа, что завёлся изначально во мраке истории и затем непрерывно распадался на всё более мелкие этносы (славяне – русские, поляки, чехи и пр.; германцы – немцы, скандинавы, саксонцы, баварцы) и т. д. А постоянно меняющийся калейдоскопический узор, когда этносы собираются из кусочков сообществ человеческих, передвигаются, смешиваются, распадаются, снова собирающиеся уже в другом этническом рисунке…
Так и с языками – не вечный распад, а вечное пересобирание, переформатирование. И в этом смысле – да, такой процесс был возможен только в зоне языковых, то есть межклановых, межплеменных, позднее межэтнических контактов. Возможно, носители ностратических языков потому и стали родоначальниками нескольких громадных языковых семей, что на них действовал тот же закон, о котором мы только что говорили: разорвалась одна общность – пошла языковая дивергенция; встретилась и соединилась с другой общностью – началась языковая конвергенция. И на выходе – сегодня – отмечаем общие признаки между эскимосским и русским языками, хотя никоим образом, ни генетически, ни археологически, эти народы ничего общего не имели.
В этом смысле и в самом деле существует нечто подобное «языковой непрерывности», в которой, однако, имеется некий метацентр, а то и несколько.
Как они возникали и под воздействием каких причин, мы не знаем. Связных размышлений на эту тему, которые было бы не стыдно повторить, я не встречал. Известный К. Ренфрью, скажем, высказывал мнение, что этот процесс связан с процессом возникновения центров неолитизации, то есть центров не присваивающего как при охоте или собирательстве, а производящего хозяйства.